В пору скошенных трав

— Садитесь, десятые, садитесь.

Егор любил его за редкое по нынешним временам спокойствие, за то, что всегда вокруг него появлялось домашнее уютное облачко, в котором окружающим становилось теплей даже в промерзшем классе. Вспоминался отец, спокойные вечера до войны… Хотя внешне на отца Владимир Петрович совсем не был похож. В глубоких морщинах лица, во всей неуклюжей одноногой фигуре — умудренность, глубина. Это лишь угадывалось, сам он никогда ни единым жестом не подчеркнул своей умудренности и не поставил себя выше кого-либо из учителей или учеников, что тоже привлекало. Каждый, признавая его ум и опытность, чувствовал себя с ним на равных, тем самым как бы приобщаясь к его уму и становясь умней.

— Вот что, десятые, — сказал Владимир Петрович, отдышавшись. — Вы заметили: во время тревоги многие стояли, а это не годится. Мы тут пробыли один урок, но в случае… — он помолчал, не желая, видно, произносить остальные слова, — в общем, не сорок пять минут придется стоять… Понимаете? Это недоделка, которую надо побыстрей исправить. — Оглядел десятиклассников. — Кроме нас, никто этого не сделает. Спецбригада смонтировала герметические двери, вентиляцию… А на чем сидеть — будьте добреньки — сами! — Он опять помолчал, оглядел каждого, словно прощупывая тощие худосочные плечи и руки, в который раз вгляделся в зеленоватые от недоедания и холода лица. Остался недоволен, прикрыл глаза. — Итак, что ж мы имеем? Что имеем… Скажите мне, десятые: кто-нибудь из вас умеет держать в руках пилу, топор, молоток?.. — Опять их оглядел, и во взгляде его все заметили тревогу, даже опаску, будто он заранее знал бесполезность своего вопроса.

И этот его взгляд больно задел Егора. И захотелось ободрить, успокоить директора. И в следующий миг Егор почувствовал, как поднимается радость, как веселое волнение разогревает щеки. Все вокруг молчали от неожиданного вопроса, и Егор понял, что сейчас может нарушить это мучительное молчание и порадовать Владимира Петровича. Он поднял руку.

Директор с облегчением поглядел, улыбнулся:

— Ну, Пчелин, скажи — что умеешь.

— Владимир Петрович, я когда на заводе… — дыхание перехватило; поднялся-то смело, а теперь все на него смотрели — и язык отнялся. Егор очень смутился и почувствовал, что совсем не может говорить; он обозлился на самого себя, переломил дурацкое смущение. — В общем, я немного с плотниками работал… Там бомбой склад попортило, и нас из цеха перевели плотникам помогать… Научился немножко…