Магнолии были свежи (СИ)

— То есть…

— Так и есть. Либо она приносит деньги в семью, либо, пожалуйста, — Разерфорд махнул рукой. — на вольные хлеба.

Эйдин помотал головой. Он знал, что на свете есть подобные случаи, но наивно полагал, что если он сам воспитывает своего ребенка в любви и тепле, так происходит и в других семьях. Мадаленна Стоунбрук, нет, она не могла стать подругой для его Джейн. Он бы не смог вынести этого стыда. Может, он тоже плохой отец, но чего стоит пустая болтовня против долгих лет борьбы за право носить свою фамилию.

— Это она сама тебе рассказала? — мрачность в его голосе стала слишком заметной.

— Что ты! Нет, конечно. Просто знаю.

— Да откуда ты можешь это знать? — рассердился Эйдин. — Как ты мог лезть в ее личную жизнь?

— Успокойся, рыцарь! Если ты не бываешь в свете, еще не значит, что сплетен нет.

— Ты — преподаватель в первую очередь! Ты должен быть выше этого!

Гилберту захотелось разбить стакан о стол. Смысл сказанного не сразу дошел до него, но когда он все же понял, у него проснулось странное отвращение к себе. Нашел место, где распинаться о принципах, в которые он сам же и не верил. Напыщенный идиот — вот он кто. А мисс Стоунбрук ничего не сказала. Только вытащила еще одно эссе и протянула с виноватым видом. В чем она была виновата, эта гордая девушка, которая была вынуждена постоянно биться головой оземь, чтобы выжить? И как он после всех тех бесед, после того последнего разговора смог не понять, что это вынужденный поступок? Разумеется, их ограждала формальная стена, и что еще могло быть в стенах университета? Но там, в их доме наконец могли встретиться два добрых знакомых и поговорить. Гилберт вылил бурбон за окно и буквально вытолкнул Разерфорда за дверь.

— Ну, что ты стоишь? Поехали быстрее, разве ты не знаешь, что опаздывать — некрасиво?

***

— Мадаленна! Дорогая! — послышался голос Аньезы снизу.

— Я тут!

Мама поднималась к ней в комнату, и она слышала, как старые деревянные ступеньки скрипели под ее каждым шагом. Мадаленна сидела перед туалетным столиком, и битый час смотрела в свое отражение. Ей всегда нравилось наблюдать за тем, как в зеркальном мире все двигалось вслед за ней, и при этом оставалось какое-то ощущение потустороннего. Ее отражение жило собственной жизнью, не было зависимо от чьего-то мнения, и Мадаленна помнила, как в детстве задавалась вопросом, куда же оно девается, когда она отходит от зеркала. Не могло оно просто взять и исчезнуть. Но то было в детстве, а сейчас она смотрелась в зеркало редко, но всегда с удовольствием. Мадаленна была довольна своей внешностью; ей нравилась и белая кожа, доставшаяся от Аньезы, и большие, слегка навыкате глаза, доставшиеся от Эдварда, и прямой нос — это была черта дедушки. Возможно, рот был слишком миниатюрным, да и ростом она могла выйти повыше, и талия могла быть поуже, но все это не имело для нее никакого значения, и долго по этому поводу Мадаленна не горевала.

Она еще раз довольно присмотрелась к отражению, а потом настороженно к тюбикам около зеркала. В университете все ее однокурсницы уже вполне удачно справлялись с макияжем, и только одна она никак не могла осилить ни подводку, ни тушь. Мадаленна вполне умело пользовалась прозрачными помадами, даже с ярко-красной умела справляться, но вот ресницы она красить не умела, а когда пыталась подвести веко, чуть не попала себе в глаз. Аньеза говорила, что при ее внешности макияж был ей и не нужен, но вот Бабушка, на удивление, была другого мнения. Много лет, пока Мадаленне не исполнилось восемнадцать, она ругала всех ее приятельниц за «чудовищную краску на лице», но когда ее внучка стала взрослой, по ее мнению, девушкой, тогда приоритеты вдруг поменялись, и в одни день Хильда вручила изумленной Мадаленне шкатулку с банками и тюбиками, даже толком не объяснив, что и как нужно делать. Шкатулка наполовину так и стояла нетронутой, но по словам Хильды, тени и подводка долго не портились, и каждый год Бабушка заставляла Мадаленну краситься на прием.

— Ого! — воскликнула мама. — И как успехи?

Мадаленна состроила рожицу, и мама рассмеялась.

— Я не знаю, нужна ли мне пудра. — задумчиво произнесла Мадаленна, пытаясь найти среди всех банок нужную.

— Для лица нет, а для шеи нужна.

— Зачем для шеи пудра, — отмахнулась Мадаленна. — Все равно черное платье доходит до горла.

— Черное — да. — загадочно улыбнулась Аньеза, и только тогда Мадаленна увидела, что в руках у мамы был какой-то сверток. — Но для нового платья она тебе потребуется.

— Что значит новое платье?

— Вот! — ликующе воскликнула Аньеза и потрясла свертком.

Мадаленна непонимающе уставилась на серую бумагу и попыталась до нее дотронуться, но Аньеза погрозила пальцем и указала на стул.

— Сначала — прическа, и только потом платье.

— Ага. — язвительно протянула Мадаленна. — И что тогда будет с прической? Я ведь ее всю растреплю! Да и потом, зачем новое платье на прием? По мне вполне и черное сойдет.

— Так, — Аньеза усадила ее на стул и расплела косу. — Будь добра, не спорь с матерью и не закатывай глаза! Чтоб ты знала, не все платья надо натягивать через голову. — Мадаленна улыбнулась и хотела пожать плечами, но в тот же момент Аньеза легко стукнула по плечам расческу. — И потом, твое старое черное едва доходит тебе до икр, а вечернее либо должно быть в пол, либо до голени, но никак не старым и детским.