Магнолии были свежи (СИ)

Аньеза нерешительно приобняла дочку. Разумеется, она еще скажет, что она же говорила, но не сейчас. Может в поступках Мадаленны была и ее вина. Не родись она в этом страшном доме, не думала бы только о деньгах. Повышенная стипендия, ради нее она-то и старалась учиться на одни «отлично» и редкие «хорошо». Аньеза как-то пробовала возразить, что эти деньги им не нужны, но Мадаленна только молча положила сто фунтов в ее расходную книгу и поцеловала. Девочка слишком рано узнала, что такое долги и работа за жизнь. Аньезе снова привиделся остров посреди голубой воды, и золотое солнце, но потом все накрылось черной тканью, и она открыла глаза. Марии не было давно, и надо было это принять. Как приняла Мадаленна, хотя, в глубине души, Аньеза знала, что ее дочь так и не свыклась с потерей любимой бабушки, просто не рассказывала об этом.

— И что ты сделала? — она аккуратно расправила дочери воротник халата и поцеловала в лоб. — Сдала второе?

— Да. — глухо ответила Мадаленна из ее объятий.

— Он принял?

— Сказал, что с моими способностями к писательству, меня можно посылыть на конференции каждый месяц.

Аньеза рассмеялась и погладила дочку по голове. Черствый прагматизм Хильды еще не до конца пробрался в милую головку Мадаленны, и гордая дочь Италии пообещала себе, что по приезду Эдварда сразу отправит ее в Лондон на вольную жизнь. Ее дочка будет жить в просторной квартире, дружить с хорошими людьми и жить так, как всегда мечтала. Больше не будет никакой грозной Бабушки, больше она никогда не будет хмуриться. Надо только дождаться.

— Я еще спросила, не обижается ли он на меня? — прошептала Мадаленна, прижимаясь к маме, и Аньеза почувствовала, как ее щеки коснулось что-то мокрое.

— И? Что он ответил?

— Сказал, что не обижается. — Мадаленна не вытирала слезы, бегущие по горячим щекам. — Сказал и улыбнулся. Я слышала, как он улыбнулся.

— Значит, все хорошо? — прошептала Аньеза.

— Да.

— С тобой еще посидеть?

— Нет, мама, — она поцеловала ее в щеку и поудобнее устроилась около окна. — Я должна побыть одна. Немного. Хорошо?

— Конечно. — Аньеза обняла ее еще раз и присмотрелась в утомленное лицо. — Только не думай слишком долго, а то тебе рано вставать.

Мадаленна кивнула матери и посмотрела в окно. Она не знала, сколько было времени, но на востоке солнце еще не встало, и небо было темным. Радость; странно, но в ее сердце поселилась радость, и она задумчиво дотронулась до воротника халата. Мадаленне всегда было интересно узнать, каким было это чувство. В книгах всегда его описывали каким-то буйным цветом, словно это был ураган, нечто, сметающее все преграды, и это пугало ее. Ей казалось, что радость не может быть только одной на все события жизни. Не может быть такого, чтобы человеку было одинаково радостно и от куска заветного пирога и от долгожданной встречи с родным человеком. Когда пришла телеграмма от отца, она была счастлива, но это было другое — это была долгожданная радость. Каждый день она знала, что этот момент придет, и немного болезненное, тянущее ощущение близкого счастья стало уже привычным для нее. Но тот факт, что мистер Гилберт не был до конца разочарован в ней, что он еще верил в нее, все это поселило неведанную до этого тихую благодать. Мадаленна была рада; рада, что смогла себя оправдать, рада, что не обидела этого человека, только не его. Это было странно, но ей казалось, что за несколько дней в ней что-то поменялось. Случись это месяц назад, и она обязательно бы думала только о том, что посмела себя унизить просьбой. Она бы лелеяла свое эго и не задумывалась о том, что поступила некрасиво, обманув доверие человека, достойного человека. Нужно было признать — они действительно познакомились при интересных обстоятельствах, и в университете их общение стало более необычным, но они уже знали друг друга, и Мадаленна в глубине души все равно восхищалась умом Эйдина и его добротой. Сейчас шла речь не о ее гордыни, а том, что она не могла врать такому человеку — интелигеннтному, глубокому, мыслящему. Не тому, кто заметил ее, кто завел разговор, хотя мог просто улыбнуться и пройти мимо. Такое общение следовало ценить, и она была глубоко благодарна тому, что мистер Гилберт выделял ее из всех остальных. Она могла его стесняться, она могла быть нелюдимой, но не уважать его она не могла.