Магнолии были свежи (СИ)

— Хорошо, сэр. Спасибо.

Мадаленна почти вышла за дверь, и ее желтый плащ исчез в проеме, когда на рыжие кудри упал луч света, и он услышал тщательно отрепетированный мрачный голос:

— Мистер Гилберт, вы на меня не обижаетесь?

«Почему современное искусство изживает себя, или как Мону Лизу относят на свалку якобы пережитого?»

— Нет, мисс Стоунбрук, — он улыбнулся и неслышно перевернул страницу. — Я на вас не обижаюсь.

Комментарий к Глава 10

Буду очень рада вашим отзывам).

========== Глава 11 ==========

— Мэдди, бога ради, встань смирно и не шатайся из стороны в сторону! — Хильда дернула внучку за рукав, и ваза опасно накренилась в сторону. — Что с тобой такое сегодня? Все крутишься, вертишься… Что случилось?

— Ничего, Бабушка. Все хорошо.

Мадаленне наконец позволили сползти с высокой стремянки, и она села на ступеньки лестницы, ожидая новых приказаний. Ежегодный сентябрьский прием все-таки должен был состояться. Хильда созвала гостей из всей Англии, кто-то собирался даже отменить охоту в Шотландии и приехать к самому началу. Прием в сентябре был только названием, на самом деле дом наполнялся гостями на весь месяц, и слуги мотались каждую секунду из комнаты в комнату с фазанами и лимонадами в одной руке, и белыми бинтами в другой. Все сословия, кроме самых низших прибывали в Стоунбрукмэнор и располагались в старых комнатах, где каждая фреска служила напоминаем о том, сколько поколений Стоунбрук жило здесь. Хильду особо сильно не любили, и в первые годы смерти Эдмунда даже не хотели наведываться в гости, но взбалмошная старуха смогла всех убедить, что визиты к ней станут основой благополучия всех остальных важных родов Англии, да и потом какие пэры могли отказать себе в том, чтобы бесплатно поесть и полежать в постели, которую когда-то потрогала сама Мария Стюарт. Хильда и сама не особо жаловала своих гостей, и за глаза называла их «спиногрызами», но будучи дочерью обедневшего промышленника, она все еще болезненно реагировала на родовитость и чистоту рода, а потому видеть, как эти знаменитые верхушки раскланивались перед ней в реверансах, было для нее настоящим наслаждением. Аньезе и Мадаленне отводилась не самая благородная роль на этом празднике жизни. Бабушка и вовсе сослала бы их на кухню, но это было слишком даже для нее — не признавать жену и дочь ее Эдварда, к тому же самые снобы тянулись к естественной простоте Аньезы и немного угрюмому юмору Мадаленны. Они были единственными живыми людьми в этом параде восковых фигур, а от того Хильда прятала их в тяжелых портьерах и просила изредка Мадаленну сыграть на фортепьяно или Аньезу спеть какую-нибудь грустную балладу, причем Мадаленна каждый раз чувствовала себя наряженным попугаем, и каждую ночь обещала себе, что это последний вечер. Но мама каждый раз говорила потерпеть ее еще немного, ради отца, и дочь сдавалась, качала головой и натягивала на себя знакомое черное бархатное платье — Бабушка специально сшила его для особенных вечеров, и оно даже не успело износиться. Странного фасона, открывающим плечи и с низким вырезом, она чувствовала себя в нем неудобно. Но обычно Мадаленна не успевала даже почувствовать себя некомфортно, только она заканчивала последние приготовления к вечеру, как тот уже заканчивался, и она со спокойно совестью зачеркивала очередной день в календаре. На ее плечи ложилась вся подготовка; она заказывала еду и закуски, проверяла, хорошо ли взбиты одеяла в спальнях, смотрела за тем, не выкипела ли глазурь в кухне, а потом носилась с одного этажа на другой под громкие крики Хильды, что все стоит не на том месте, и гортензии надо заменить на камелии. Об учебе в это время думать не приходилось, и Мадаленна радовалась, что прием был в сентябре, в самом начале семестра, а не в канун Рождества, когда долги неслись за ней со скоростью тысячи миль в час. Хильда требовала от нее собранности, строгости, холодной головы, и так оно и было; обычно. Но в это раз все несколько поменялось. Мадаленна еле удерживала в своих руках тяжелые вазы, чуть не падала с широких ступеней, и чуть не проворонила поднявшееся тесто. Сначала она решила, что нервы шалят из-за нового учебного семестра и попросила у Полли настойку из корня липы, но тогда в кухню зашла Аньеза, загадочно посмотрела на дочь и забрала настойку обратно. Мадаленна даже не стала спрашивать почему. Она знала, что ответ и так был готов, но пока она его не замечала, все было хорошо. Такого раньше с ней никогда не было, она никогда не чувствовала вину за свои поступки, потому что она всегда поступала по правилам и старалась жить так, чтобы не разочаровывать близких людей. А близких у нее было только трое — отец, мать и старый мистер Смитон. Все остальные были только тенями в этом мире, они существовали для нее только в определенные часы, и, даже если их общество было для нее приятно, она не привязывалась. Все уходили из ее жизни, все как-то исчезали, не оставляя после себя ничего, кроме боли; это Мадаленна усвоила еще в раннем возрасте. Не могло быть того, чтобы появился кто-то еще, четвертый, чье мнение было бы важно для нее, на кого она смотрела бы с восхищением и уважением, такого не могла допустить судьба, потому что он тоже бы ушел навсегда.