О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

Я пытаюсь объяснить своим молодым коллегам, с которыми веду занятия: если в кадре зажигают зажигалку, это значит, что зажигалка зажглась; а если не зажглась – значит, она сломана. Не более того; и никогда не станет более того. Но если в одном случае на десять тысяч все-таки станет, то значит – свершилось чудо. Подобного чуда когда-то добился Уэллс, а после него, как мне кажется, – только Тарковский. Несколько раз оно удавалось Бергману. Несколько раз – Феллини. Лишь нескольким режиссерам. Еще Кену Лоучу – в фильме “Кес”.

Конечно, зажигалка – довольно идиотский пример, я просто имею в виду буквализм кинематографа. Если у меня есть какая-то цель, то – избежать его. Я никогда этого не добьюсь. Так же как не сумею показать, что на самом деле происходит в душе моих героев. Хотя пытаюсь. Если есть какая-нибудь задача у фильма, то она – по крайней мере для меня – в том, чтобы кто-то увидел в нем самого себя.

Один американский журналист рассказал мне замечательную историю. Как-то раз он прочитал роман Кортасара, у героя которого были такие же имя, фамилия и совершенно такая же судьба, как у этого журналиста. Журналист не мог понять, совпадение это или нет. Он написал Кортасару, что читал книгу и внезапно обнаружил, что читает о самом себе. И решил написать автору письмо, чтобы сказать, что существует на самом деле. Кортасар ответил ему: как прекрасно, что такая история возможна. Он никогда в жизни не встречал этого журналиста. Ни разу не видел его. Никогда о нем не слышал. И был счастлив, что придумал человека, который существует на самом деле. Журналист рассказал мне эту историю в связи с “Вероникой”.

Это раз. Есть и еще одна проблема, более, пожалуй, общего характера. В моей профессии – как и во многих других профессиях, как и в других сферах человеческой деятельности – если не вообще во всех, – невозможно оставаться совершенно чистым. Невозможно потому, что таковы правила игры. Мое дело – а это ведь не просто работа над фильмом – требует всевозможных компромиссов и всевозможных отступлений от собственных взглядов. По разным причинам. Здесь, на Западе, это обычно связано с деньгами, коммерцией, с тем, что следовало бы назвать цензурой публики, когда вкусы публики принимаются в расчет до такой степени, что заменяют цензора. У меня сложилось впечатление – с которым, вероятно, многие не согласятся, – что цензура публики ограничивает куда жестче, чем цензура политическая, с которой мы имели дело в коммунистической Польше.