О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

В сегодняшней Польше найти деньги на съемки гораздо труднее, чем во Франции. Мне особенно. Мне даже как-то неудобно просить, потому что поляки уверены – и не без оснований, – что я могу раздобыть нужную сумму в другом месте. У меня уже давно есть такая мысль, такая теория: все на свете существует в ограниченном количестве. И в частности, на кинематограф в Польше выделяется определенная сумма. Так что если возьму я – не достанется кому-нибудь другому.

Я определенно не хочу снимать фильмы глобального масштаба. Мой масштаб – камерный, потому что для меня не существует таких вещей, как “общество” или “народ”. Существует, не знаю, шестьдесят миллионов конкретных французов, сорок миллионов конкретных поляков или шестьдесят пять миллионов конкретных англичан. И в этом вся суть. Это конкретные люди. Я делаю фильмы об этих людях и с мыслью о них.

Я не снимаю метафоры. Это сами зрители находят в моих картинах нечто метафорическое. И хорошо. И пускай – этого мне и хотелось. Мне всегда хотелось расшевелить зрителя. Неважно, просто ли он погрузится в историю, которую я рассказываю, или начнет ее анализировать – все равно. Главное, я к чему-то подтолкнул его. Ради этого я и делаю фильм. Ради того, чтобы зрители что-то пережили. Не имеет значения как – эмоционально или интеллектуально. Не так уж важна разница.

Для меня признак класса в искусстве – если я читаю, смотрю, слушаю и вдруг ясно ощущаю, что кто-то сформулировал то, что я сам чувствовал или думал. В точности то же самое – только при помощи слов, образов, звуков, какие я не мог и вообразить. Или на мгновение вызвал во мне чувство красоты или счастья. Если это происходит при чтении книги, для меня эта книга великая, если в кино – для меня это великое кино. Читая великую книгу, на каждой странице встречаешь слова, которые, кажется, сам говорил или где-то слышал. Описание, образ, который глубоко тебе близок, глубоко тебя трогает и совпадает с твоим собственным. В этом отличие великой литературы. Читаешь – и сам оказываешься в ситуации, о которой читаешь; или это не ты, а совсем другой человек, но который думает так же, как ты и сам думал, видит то, что видел ты. Вот что такое великая литература и вот что такое великий кинематограф – если, конечно, он существует. В какое-то мгновенье ты сам оказываешься их героем; и тогда уже не имеет существенного значения, будешь ли ты сопереживать или бросишься спорить, возражать, сравнивать, анализировать.

Многие люди не понимают пути, по которому я иду. Считают, что я свернул не туда, изменил себе – своему мышлению, своему видению мира. Мне так не кажется. Я никогда не отказывался от своих взглядов и даже не уклонялся в сторону – ни ради комфорта, ни ради денег, ни ради карьеры. Ни в “Веронике”, ни в “Трех цветах”, ни в “Декалоге”, ни в “Без конца”. Нет ничего труднее, чем снимать кино о том, что составляет внутреннюю жизнь человека: об интуиции, предрассудках, предчувствиях, суевериях, снах. Но, понимая, что, как ни старайся, снять этого нельзя, я все-таки стремлюсь, пытаюсь приблизиться настолько, насколько позволят мои способности. Так что не думаю, что “Вероника” – это какое-то предательство моих прежних работ. Например, героиня “Кинолюбителя” так же, как и Вероника, обладала сильной интуицией – предчувствовала, что мужа ждут неприятности. Знала, ощущала. Вероника так же чувствительна. Не вижу разницы. Я иду по этой дороге с самого начала. Я не знаю. Я ищу.