Тоска по дому [litres]

– Ты уже звонил по номерам экстренных служб? – Сима кивает на экран телевизора. Я ищу ручку, которая нормально пишет, но успеваю записать только один номер до включения «нашего корреспондента Гила Литмана» и первых кадров из больницы «Шаарей Цедек». Гил Литман вел у нас в старших классах занятия по краеведению и истории Израиля, и все девочки перед его уроками красили губы. Сейчас он разговаривает с заместителем директора больницы; на заднем плане видны капельницы и белые носилки.

– Аврааму, конечно, снова отложат операцию, – негромко говорит Сима. – Кому теперь будет дело до его почек?

– Этого знать нельзя, – пытаюсь я успокоить ее, глядя в экран телевизора: только бы сейчас не появились черные волосы. Только не черные волосы. Я снова начинаю воображать: я рядом с кроватью Ноа, глажу ее по волосам, целую вены на тыльной стороне ее ладони, но она не просыпается. Не просыпается.

«Тридцать четыре раненых». Сима называет число, которое, как мантру, повторяет заместитель директора, как будто это поможет ему успокоиться. Тридцать четыре.

Я набираю первый номер в списке и при этом вспоминаю истории о матерях, потерявших сына, которые слышал в программах, посвященных Дню поминовения павших солдат. Матери всем своим существом чувствуют, – еще до того, как к ним в дверь постучат армейские офицеры, – что сына нет в живых. И мать Йотама тоже это чувствовала?

Я пытаюсь понять, что чувствую я, и прихожу к выводу: это смятение.

В дни терактов евреи не отвечают. Даже если ты спрашиваешь: «Сколько стоит сок?» – они не отвечают. А если и отвечают, в их голосе звучит страх. В дни теракта повсюду, куда бы ты ни пошел, по радио только и слышится: «человеческое отродье» или «убийцы». Тебе тоже хочется крикнуть в ответ радиоприемнику. В дни терактов я чувствую в душе стыд и гордость и сам не понимаю, как можно испытывать и то, и другое одновременно. В дни терактов я прикидываю, как сэкономить больше денег, чем экономим мы с Неилой. Может, сдать кому-нибудь одну комнату в доме? Может, продать часть ее золота? Возможно, старшему сыну пора бросить школу и начать работать? В дни терактов я сам боюсь автобусов. Каждый раз, когда наш фургон останавливается позади автобуса, мне кажется, что вот-вот будет взрыв, и я представляю себе, как задняя часть автобуса влетает к нам через лобовое стекло и его осколки вонзаются в горло. В дни терактов я говорю себе: «Успокойся, Саддик. Уже был один. Нелогично, чтоб было два в один день». В дни терактов я думаю о Мунире, своем двоюродном брате, который уехал в Италию изучать медицину, встретил итальянскую девушку из богатой семьи и женился на ней; на фотографиях, которые он нам присылает, виден его большой дом с красивым садом и бассейном; лицо брата чисто выбрито, и, хотя это всего лишь фотография, можно учуять запах дорогого одеколона. В дни терактов я думаю о своей матери, которая всегда говорит о Мунире: «Предатель!» И добавляет: «Человек должен умереть там, где он родился». В дни терактов я хочу вернуться в постель, забраться под зимнее одеяло, снова стать ребенком, а не отцом, который должен ходить на работу, приносить еду и каждый день думать о том, что будет завтра. В дни терактов я снова люблю свою жену. Несмотря на то, что она растолстела после стольких родов, несмотря на морщины под глазами. В дни терактов я перед сном глажу ее по голове, целую в лоб. В дни терактов мне хочется курить, хоть я и бросил, и выпить бутылку виски, хотя это и запрещено. В дни терактов я не слушаю музыку, зато много ем. Я съедаю все, что жена кладет мне в тарелку, и смотрю, не осталось ли чего в кастрюлях. В дни терактов я вспоминаю главного надзирателя Эли Барзилая и надеюсь, что этот мерзавец был в автобусе, который взорвался. Но я помню также девушку-военнослужащую, которая услышала, как я плачу в своей камере, и протянула мне сигарету «Мальборо» из своей пачки, и я надеюсь, что сегодня она ехала в машине.