Тоска по дому [litres]

– Что это за вещь, я-у́мми, о чем ты говоришь? – спрашиваю я.

И она кладет свою ладонь на мою и говорит:

– Этого я не могу тебе сказать. Ты сам увидишь.

Ладонь ее дрожит. Я накрываю ее своей второй ладонью, а она накрывает мою руку своей. Так мы и сидим, с башней из четырех рук, одна на другой. Проходит несколько минут. Мы молчим.

Муэдзин начинает призывать к молитве, и слова его влетают в окно вместе с ветром. Дети кричат внизу во дворе. Папа кашляет в спальне.

Наконец она освобождает свою руку, берет ржавый ключ и протягивает его мне:

– Возьми, я-и́бни, иди в тот дом, о котором ты говоришь, и открой дверь. Может быть, это воля Аллаха, что тебя взяли работать в нашей деревне. Я уже стара и упряма, но ты, если так хочешь, иди туда, и Аллах будет хранить шаги твои. Иди, иди и поздоровайся с духом Азиза. Люди говорят, что он все еще бродит там, сводя евреев с ума. Иди и принеси черный инжир с фигового дерева, а еще посыпь землю возле мечети известью, чтобы муравьи не проникли внутрь. А потом, когда подойдешь к дому, заходи внутрь, не стыдись, это твой дом, не извиняйся. И если какой-нибудь еврей скажет тебе что-нибудь, то покажи им это. – Она подходит к шкафу, достает мешочек, суру-оберег, и вынимает оттуда документ на пергаменте. Я знаком с этим документом: последний раз я видел его тридцать лет назад, когда семья моей жены захотела узнать, какими землями владеет семья жениха. Так это было тогда. Люди верили, что скоро все вернутся домой и получат назад свои земли.

– Ха́да ал та́бу[32], – говорит мама и протягивает мне документ. Руки ее дрожат, и документ дрожит, и пергамент пляшет. – Люди умирают, деревья умирают, но земля остается навсегда, – говорит она.