Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
— Что же делать нам, товарищ Серго? — и тут же ответил: — Драться. Революции подавлена — да здравствует революция! — Походил, остановился, глянул в упор: — Будут пошли баррикады и новые Советы. Будут. Смелость, смелость и еще раз смелость… Зачем вы приехали сюда? — не озадачил, нет — ошарашил. И хохотнул отнюдь не добродушно.
Серго с недоумением смотрел на Ленина. Не подумал ли Владимир Ильич, что он приехал спасаться или еще по какой-то сомнительной причине. Серго еще не знал, что это обычная для Ильича манера выведать у тебя все до точки, проверить на тебе собственное мнение, задавая и такие вопросы, которые кажутся подчас вопросами самых яростных противников. I
— Как зачем?! — ответил запальчиво. — У нас говорят: «Ученье лучше богатства, острее сабли, сильнее пушки».
— Гм! Какое у вас образование? I
— Класс церковно-приходской школы, двухклассное сельское училище, фельдшерская школа в Тифлисе. Дурак дураком, чувствую.
— Уже не дурак, если «чувствуете», — Ленин засмеялся. Я читал ваше письмо в комитет партийной школы, где вы просите зачислить вас и заверяете, что обязательное условие — возвращение в Россию по окончании лекций — вами безусловно принимается.
— Жизнь невежды хуже смерти!.. Знаете, что меня больше всего поразило в Париже? Дом Инвалидов, могила Наполеона. Вокруг основания красной мраморной гробницы по мраморному полу мозаика — названия выигранных Наполеоном битв, покоренных городов, и среди них Москва. Замер, что ты будешь делать! Стою ни жив ни мертв. Так тяжко, так обидно! Зачеркнуть хочу. Смешно, да?
— Отчего же?..
По тоске во взгляде Серго понимал, до какой боли дорога ему родина. Но Ленин говорил совсем иное:
— Люблю Волгу, луга, березы. Но всякий раз, когда вижу избу, ту самую избу под соломой или щепой, в которой веками живет и умирает кормилец всея Руси… Полвека назад Чернышевский сказал: «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы». И это были слоям настоящей любви к родине, любви, тоскующей из-за отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть. Будут новые баррикады и новые Советы. Будут, товарищ Серго.
— Откуда, Владимир Ильич, такая вера?!
— «Вера»? Знание! Говорим, история за нас. Тем более должны мы стать сильнее, умнее, искуснее врагов. И не стоит забывать, что в Париже есть не только могила Бонапарта, но и Стена коммунаров. Это — к вопросу о вашей, о нашей учебе, товарищ Серго. А уж коль речь зашла о такой материи, как вера, то, пожалуй… Она у меня от вас. И таких как вы. Вся надежда на вас…
Июньская, без единой звезды ночь. Там повсюду в ее просветленной бездонности кто-то любит, страдает, а ты сиди тут долби: «товар есть, во-первых… во-вторых…» Лонжюмо, дремлющее знойными днями, оживает по ночам. Под окном, по всей Гранд-рю громыхают повозки со старым салатом и молодой фасолью, с цветной капустой и корнишонами, с корзинами и клетками, из которых несутся вопли поросят, кроликов, пулярок. Время от времени в кованый разнобой копыт врезается рычание грузовика и удаляется, пахнув за оконное стекло бензиновым чадом. Недальний Арпажон, знаменитый огородниками и ярмаркой зеленого горошка, шлет ко чреву Парижа непременных его набивателей: «товар — деньги, деньги — товар…»
Как-то оно дома с урожаем? Сакартвело! Не зря зовут тебя солнечной. Почему твой сын здесь? С грустной усмешкой припомнил легенду, передаваемую из рода в род: когда бог поделил между народами твердь, прибежал грузин: «А мне?» — «Где ты был, кацо? Нет больше ни пяди». — «Господи! Где ж мне приумножаться?» — «Эх, так и быть!.. Оставил для себя тут кусочек — бери».
«Не хочу учиться — хочу жениться, — подумал иронически к себе, но, — хочу любить. Хочу, чтоб меня любили. Эта ночь никогда не вернется. Как душно! И окно открыть нельзя: свеча погаснет, комары налетят…» Спустился по скрипучей лестнице. Вырвался на волю. Полетел, словно на свидание, обгоняя тяжелые фуры, взмыленных першеронов, запыхавшихся возниц. Пропустил грузовик.
Остановился, когда нос к носу возникла запыленная статуя форейтора, а над ней на постаменте бюст Адольфа Адама. Композитор Адам… Что знаешь о нем? Жил когда-то и сочинял музыку. Не густо. Он жил так, что стал бессмертным, а ты… Июнь — румянец года… Как рано светает, вернее, совсем не темнеет…