О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

Спектакль снимали несколько раз – зал, сцену, потом сцену и зал крупнее, затем крупные планы зрителей и так далее. Так что продолжалось это довольно долго. В первый раз мы просто снимали реакции детей, как в документальном кино. Искали самые выразительные лица. Реакции были потрясающими. Потрясающими. Потом, во время монтажа, многое пришлось выбросить – оказалось, сцена должна быть короче. А этого великолепного материала у меня набралось минут на пятнадцать – живые детские лица, горячий отклик. Сняли спектакль и сделали перерыв. Дети сразу окружили Шварца, и тут я увидел совершенно счастливого человека. В этот миг Брюс Шварц был по-настоящему, абсолютно счастлив. Он так волновался, возвращаясь спустя много лет к своей профессии. Он так боялся, что дети не поймут, что им будет неинтересно. Ведь они теперь интересуются только компьютерами и куклами Барби. Но оказалось, что именно эта история балерины – трагическая, романтичная, нежная – ребят бесконечно тронула. Некоторых даже до слез. Полтора часа они расспрашивали его обо всех подробностях – технических и художественных. Объясняли, как поняли эту сказку, в которой нет ни единого слова (причем она гораздо длиннее, чем то, что мы видим на экране, – около десяти минут вместо трех, вошедших в фильм). Дети поняли абсолютно все. Все, что Шварц вложил в свой спектакль, и даже больше. Я смотрел на него и видел перед собой абсолютно счастливого человека.

Это удивительно радостные мгновения. Предполагалось, что человек приедет, покажет спектакль и уедет. А он вдруг – благодаря нашему фильму – обрел забытую радость, утраченное счастье, то, что, казалось, ушло навсегда. Это колоссально важно.

Теоретически можно было снять его спектакль в пустом зале, без детей. Но на самом деле нет. Брюс Шварц был счастлив от того, что зрители его поняли, и этот простой факт определил всю атмосферу сцены, множество подробностей и ее интонацию в целом.

Не думаю, что Вероника навсегда останется с Александром. В конце фильма она плачет и смотрит на него глазами, в которых совсем нет любви. Александр внезапно рассказал ей сюжет будущей книги, и оказалось, что он, в сущности, использовал ее жизнь. Приспособил к делу то, что узнал о ней. Во всяком случае, в конце картины Вероника много мудрее, чем в начале. Благодаря Александру она узнала, что существует другая Вероника. Это он нашел фотографию, на которую сама Вероника не обратила внимания среди других снимков. А он заметил – и, возможно, понял то, чего сама Вероника не могла понять. Понял, а потом использовал как сюжет. И она ощутила, что он не тот человек, которого она всю жизнь ждала. Обнаружила, что когда ему открылось бывшее для нее очень личным, интимным, он воспользовался этим. И это личное сразу же перестало принадлежать ей, быть ее тайной. Оно больше не было личным.

Мы сняли множество сцен, показывающих, что у обеих героинь больное сердце, но, надеюсь, оставили в фильме не больше, чем следовало. Только чтобы обозначить тему. И все. Мы знаем, что французская Вероника больна, – отсюда возникла идея кадра со шнурком. Когда сердце перестает биться, линия на ЭКГ становится прямой. Вероника, рассматривая свою кардиограмму, сильно натягивает шнурок в руках – и вдруг понимает, чтo2 это значит. И бросает его. Кажется, это придумал Славек. Тогда Ирен предложила, чтобы у польской Вероники все время возникали проблемы со шнурками. Мы осуществили ее идею, но при монтаже все это пришлось выбросить – получалось очень длинно. Тем не менее идея прекрасная. Такие предложения заставляют фантазию работать, и неважно, что потом вошло в фильм. Важно, что мы думаем вместе. Ирен вот придумала, чтобы у Вероники то и дело что-то приключалось со шнурками. При сердечном приступе она первым делом расшнуровывает ботинки, а не хватается за сердце. А когда на бегу наступает в лужу – шнурки немедленно развязываются.