Магнолии были свежи (СИ)

Мадаленна все-таки взглянула на него в ответ, и прозрачная стена начала медленно крошиться. Тяжелая тень субординации поблекла, и он увидел, как прохлада в серых глазах на немного сменилась теплом, правда, ненадолго, и в следующий момент перед ним снова была Мадаленна Стоунбрук, вечно насупленный садовод, рассуждающий об искусстве.

— Здравствуйте, мистер Гилберт.

Что можно было сказать? «Последний раз мы с вами виделись в Портсмуте?» «Какой удивительный сюрприз, мисс Стоунбрук?» Все это было глупым, странным, и каким бы их знакомство не было, субординация была, и расстояние теперь правило балом.

— Сэр, я хотела спросить, что не так с моим эссе?

— Это не ваши мысли, мисс Стоунбрук.

— Но я писала это эссе сама! — воскликнула Мадаленна, и Эйдин почувствовал как что-то похожее на сожаление всколыхнулось внутри. — Я весгда пишу их сама.

— Я не сомневаюсь, мисс Стоунбрук. Но это не ваши мысли.

Мадаленна пристально посмотрела на него, но он отошел к окну. Сложно было подбирать слова в подобной ситуации, никогда в жизни с ним не происходило подобного. Он был сконфужен, смущен и не понимал, как себя вести.

— Понимаете ли в чем дело, мисс Стоунбрук. Для меня самое главное, чтобы студенты в своих эссе отражали свое мнение. Настоящее, искреннее. Чтобы они умели грамотно аргументировать его.

— Но это мое мнение. — возразила Мадаленна.

— Не ваше.

— Прошу прощения, сэр, — в ее голосе послышалось тщательно запрятанное раздражение. — Но я боюсь, что вы не можете знать мои мысли… — и осеклась.

Он усмехнулся, но усмешка вышла не ехидной. Гилберт понимал ее, даже сочувствовал. Ситуация действительно была странной, и в других условиях он поставил бы «отлично» не думая, но их знакомство переменило если не все, то многое. Ему нужны были ее мысли, возможно, острые, не похожие на его, но живые, а не аккуратные и похожие на остальные. Мадаленна пыталась справиться со своими эмоциями, и о ее досаде и растерянности говорило только то, как она сжимала руки в кулаки. Она привыкла сдерживать и гнев, и обиду, подумал вдруг Эйдин, и попытался понять, что это за ужасная жизнь, когда каждое чувство приходится прятать под замок.

— Сэр, не принимая во внимание наше знакомство…

— Но оно было. И я слышал все ваши речи, ваши аргументы, временами жестокие, но правдивые. И я не могу не принимать это во внимание. — он посмотрел на ее эссе, неряшливо валявшееся на столе; один лист висел на краю, а другие упали на пол. — Поймите, мне нужна честность, а не аккуратные мысли ровно на «отлично».

— Это так принципиально?

— Считайте, что вам не повезло с преподавателем.

«И вам ли говорить о принципах, гордая итальянка.»

— Но вы бы снизили оценку за плохую аргументацию.

— Именно за аргументацию, а не за чужое мнение. Конечно, если бы вам просто была нужна оценка…

— Да. — резко ответила Мадаленна и посмотрела на него. Прохлада, не холод, а именно прохлада — неживая и спокойная — сияла в серых глазах.

Значит, это все же был обман. Жаль. Ему на короткое время показалось, что он снова нашел те идеалы, в которые когда-то верил, ему почудилось, что подобные люди еще не умерли, и надежда на светлое будущее снова засияла впереди, но, честно говоря, это была глупость — надеяться на то, что подобное сохранилось в его время. Мисс Стонубрук все еще была обычным человеком, со своей жизнью и со своими обычными желаниями. Тогда в теплицах он наткнулся на другого человека, и, как бы он сейчас не всматривался в ее лицо, он не мог увидеть того же самого, что заставило его вступить в разговор. Не она была виновата в том, что он, Эйдин Гилберт, восхитился ее принципами и чуть ли не поставил на вершину нравственности и храбрости. Старый романтик снова столкнулся с обычной жизнью. Дурак, да и только.

— Что ж, — быстро проговорил он. — Тогда все понятно. Давайте ваше эссе, я поставлю оценку в ведомость, и вы можете быть свободны.

Он открыл журнал, и почти нашел фамилию Стоунбрук, когда рядом с ним раздалось сдавленное восклицание, а когда он посмотрел на Мадаленну, в руках у нее было еще одно эссе. Он вспомнил, не много ли он вчера выпил хереса вечером, но второе эссе все так же было в руках Стоунбрук, а она хмуро смотрела по сторонам.

— Что это?

— Мое эссе.

— Вы что написали второе прямо сейчас?

— Нет. — угрюмо ответила Мадаленна. — Я написала два варианта тогда, но не знала, какой отдать.

— И решили тот, что похуже, да?

— Тот, который мог принести «отлично». Я ошиблась.

Прохлады во взгляде больше не было. Там была пустота и что-то еще, но что именно он разобрать не смог.

— С такой способностью к писательству вас на конференции каждый семестр посылать надо. — проворчал он и взял листы.

— Только, пожалуйста, не читайте его при мне, сэр. — выпалила Мадаленна, и изумление Эйдина достигло своего предела. — Прошу вас.

Не будь они знакомы, просьбу бы посчитали глупой, и Мадаленну попросили не чудить и сказали ждать в кабинете до оглашения результата. Но Эйдин знал Мадаленну, и видел отчаяние, которое тщательно скрывалось за холодной маской. Как он смог ее понять, Гилберт и сам не знал, и старался не думать.

— Хорошо, — вздохнул он и вытащил папку для бумаг. — Сделаем так, вы выйдете за дверь, а я открою первую страницу, согласны?