Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Хильда сейчас мне в пику непременно рассказала бы одну из своих историй, если б видела, как я пасую перед ребяческим чтивом. У нее больше друзей, чем у меня, зато у меня не подверженная кризисам клиентура. Мы были на одном вечере, и Хильда вмешалась в разговор об обезьяне, которую пять лет кряду использовали для научных экспериментов, пока она не стала артачиться и кусаться в тех случаях, когда в ней возникала нужда. Ее изловили в джунглях. После пяти лет приобщения к цивилизации ей вынесли приговор: дескать, стала слишком интеллигентной — и тогда наказали ее тем, что не дали больше работать. Забившись в дальний угол клетки, обезьяна впала в глубокую депрессию и начала сама себя терзать. Искусанные руки и ноги. Пищу она оставляла нетронутой. Служителю приходилось вытирать кровь с пола клетки. Обезьяна постепенно себя умерщвляла. Гости спросили ученого — исследователя мозга, что же теперь будет с обезьяной.

— Сделают укол, — ответил он.

Хильда требовала, чтобы обезьяну, да и вообще всех животных, которые принесли пользу науке, великодушно отправили самолетом обратно в джунгли, отблагодарили их за все потраченные ими годы.

— Она уже там не приживется, — сказал ученый, — ее убьют, или она сойдет с ума.

— Воображаю, как это будет прекрасно, — сказала Хильда, — обезьяна возвращается в джунгли и от счастья широко раскрывает глаза. И картина, которую она узнает, убивает ее.

Кое-кто из подвыпивших гостей поддержал ее, и поощряемая ими Хильда, приободрившись, сказала, что этого заслуживают и все присутствующие, даже извращенный исследователь мозга — вон он у стола с холодными закусками, — и ему тоже не грех вновь глянуть в зеленый лик первозданной природы. Конечно, такое измученное животное долго не выдержит, когда, выйдя из клетки, вдруг очутится в этом роскошном саду, деревья, господи, деревья, птицы, гигантские папоротники, главное, гигантские папоротники, которые сразу же смыкаются за спиной, когда ступаешь по этому раю. А вон там свисает древняя змея. Хильда с радостью поцеловала бы ее в лоб, ведь и змея нуждается в утешении. Какое до безрассудства восхитительное чувство — вдруг оказаться на воле. Все стали бы вести себя совершенно безрассудно, поступали бы совсем по-другому. Тут надо лишь вспомнить людей, которые после автомобильной катастрофы, разбившись, уже стояли на пороге смерти и вдруг смогли легко подняться на ноги. Они увидели — все больше входила в азарт Хильда, — увидели неземной свет. Они легко поднялись из груды металлолома и пошли навстречу сиянию, кровь остановилась, они ощупывали раны, но те исчезли, все бесследно заросло. Невероятно, там что-то вырисовывалось, что-то светлое, необозримое, словно бы сад. А потом люди просыпались с трубками в носу и, когда могли уже что-то рассказать, почти стыдились, что вернулись лишь с полудоказательством… Гости вымученно засмеялись, нельзя же быть неблагодарным за маленькую поддержку, надежду, хоть что-то, на обратную дорогу в машине. Лишь ученый — исследователь мозга подпортил им настроение, он кисло усмехнулся над этой ностальгией и легко ее отмел: у них в питомнике есть еще одна обезьяна, с которой вот уж год работает зубной врач. Он удалил обезьяне все зубы и вместо них вставил золотые, чтобы выяснить, как ткани у обезьяны реагируют на золотую челюсть. Обезьяна день и ночь облизывает золотые зубы и трет их пальцем. Корм она жует вяло, словно ей тысяча лет. Исследователь мозга сказал Хильде: