Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Он подает мне пластиковую сумку с хлебом и консервами из тунца. Он говорил, что рукопись выросла. Более ста страниц, по его словам. Но в сумке нет ни одного листа.

— Видите, — радостно говорит он, — вот она, книга.

Я нагибаюсь, думая, что красное вино и можжевеловая ударили ему в голову и он продолжает прятать рукопись, чтобы затем торжествующим жестом выложить ее на стол. Я заглядываю в сумки, шарю между пастельными мелками, открытками, разрозненными листами почтовой бумаги, но они не исписаны.

— Я придумал книгу, — говорит он, — ее не существует. Она мне помогла. Защитила меня.

А теперь?

— Теперь, когда меня куда-нибудь пригласят, — говорю я, — я скажу, что пишу книгу. И тем избавлю себя от расспросов… Но тогда зачем же вы таскаете с собой машинку?

— Письма пишу, Розе, друзьям.

— Но письма можно писать и от руки.

— Машинка принадлежит Розе. Мне нравится, когда письма аккуратно отпечатаны.

Он нашел наилучшее решение. Остальное — моя забота. Иногда я представлял себе, что обнаружу отца в одном из тех иллюстрированных журналов, которые на скорую руку обрабатывают и подают читателям прошлое. Я искал его на групповых снимках, пристально изучал каждое лицо, поскольку в большинстве случаев фотографии сделаны технически плохо и с первого взгляда на них трудно кого-либо узнать. Мундиры и надвинутые на лоб фуражки вводят в заблуждение, все кажутся на одно лицо, да и презрительные ухмылки после массового расстрела у всех одинаковы. Я сидел перед блеклыми фотографиями карателей, лиц которых было не распознать, и говорил себе: это может быть он. Я его не узнал, не нашел, он всегда прятался в ком-то другом.

Мы чокнулись. Филипп глаз с нас обоих не спускал. Мы проводили Зильберайзена на его мостовую, к пристани, где швартуются застекленные туристские катера. Мы ушли прежде, чем он принялся за работу.

Ребенком я думал: когда-нибудь и для него и для нас наступит заслуженная передышка. И тогда уж все пойдет легче. А легче не стало. Вечно мне хотелось сперва закончить какую-нибудь работу, какой-нибудь заказ, а потом уже начать жить. Эта потребность самоутверждения весьма доходна. Дело процветает. Скажи я своим клиентам, какому побуждению они обязаны услугами, которые я им оказываю, парочка-другая старых нацистов перестанет обращаться ко мне. Но большинство будут чувствовать себя до жути уютно перед камерой и ценить оказанное им доверие, похлопывая меня по плечу, они рассыплются в благодарностях за щекотку нервов.

Мать сказала тогда: «Он ничего для тебя не сделал». Она ошибалась. Нет у меня ни ненависти, ни сожаления к человеку, который дал властям себя обучить, и посылал нам премии, и, может, от стыда не вернулся домой, не хотел спрятаться под крылышко семьи, и, вероятно, предпочел умереть со своей грязью под ногтями. Я испытываю к нему жалость, о которой умалчивал перед послевоенными болтунами и пустыми жуирами. Теперь я понимаю Зильберайзена, лгавшего мне, будто он пишет книгу о своих убитых, надо, мол, набраться терпения и не задавать вопросов, убитые позднее ответят письменно. А потом оказалось, что ни одной страницы этой книги не существует. И Зильберайзен сказал: «Спасены». Имея в виду, что так можно спасти мертвых от сытых застольных разговоров и полных желудков.