Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

— А зачем, — возразила Хильда, яростно защищая слабых, — паучихе приспичило в ноябре произвести на свет детей?

— Уж раз она оказалась у меня в комнате, я ей помогу, — сказал я, — и потом, это было всего-навсего такое насекомое с длинными крылышками, не знаю, как оно называется.

— Вот именно, — сказала она, — не знаешь, а раз не знаешь, то приканчиваешь.

То ли она сошла с ума, то ли я, потому что хотел держать у себя в ноябре маленькую зеленую паучиху. Мы кричали друг на друга.

Она кричала:

— Когда же ты уйдешь? Дай мне, наконец, жить. Не вмешивайся. Это мои гардины, в моей комнате. Пусть твоя паучиха плодится на улице. — Сорвала лист с паутиной и повесила его в саду на розовый куст.

Я боюсь желаний, тех, которые были у моего отца. Когда мы ходили в кино, нацисты в хронике выглядели человеколюбцами. Сидя в кино, мы испытывали благодарность. Нацисты выглядели такими, как они говорили о себе: «Честны, порядочны, верны и дружелюбны к людям одной с нами крови». Я смотрел на них снизу вверх. На людей, которые в последующей моей жизни стояли надо мной, я долгое время взирал как на недосягаемых обладателей власти, которые вольны меня казнить или миловать. Впоследствии это обратилось в забаву. Мы с Хильдой, сидя у телевизора, придумали охотничью игру: вот это головы властителей, а мы охотники, это весело, своего рода развлечение по вечерам.

— Знаешь, если прикинуть, кого из этих типов мы с прошлых выборов уже перестреляли… И самое пикантное, они не устают уверять, что считают нас вполне зрелыми, озабоченными, интеллигентными избирателями.

И тем не менее мы с ней так кардинально испортили наши отношения, что внешне получилось нечто совсем уж невообразимое, от чего, к примеру, мой сын предпочитает держаться в сторонке. Я это сразу замечаю, когда он ищет предлога ускользнуть от меня. Я «счастливый» отец: мой сын, я чувствую, не делает на меня ставки. Несчастен ли я? Я с головой ухожу в работу, словно она — долго действующий наркотик. Ну что ж, это помогает. Однако выздороветь уже никто не может. Хильда говорит: «Я должна что-то делать, иначе я сойду с ума». Ей поручают на телевидении роли стареющих женщин. Что будет, если в один прекрасный день ей придется обивать пороги? Уверен, она стала бы играть для нацистов, если б они снова начали ставить картины. А ты бы стал снимать «новые времена» и «новых людей», в отместку издевается она, когда мы говорим о будущем. По существу, мы оба желаем пережить нечто такое, что сделало бы нас новыми людьми. Мы этого страшимся. Это могло бы стать рискованным, опасным, непосильным. Мы пришли к состоянию совместного омертвления, при котором не ощущаешь ни боли, ни беспокойства. Все желали бы участвовать в чем-то великом. Но в чем?

Когда отцу пришел конец, я принял это молча. Оставшаяся после него пустота вынудила меня чего-то добиваться и кем-то стать. Я хотел задним числом сделать ему подарок: превзойти его. Это мне удалось. Я смеялся, когда Хильда шутки ради или желая разоблачить меня говорила: «Ты нацистский отпрыск». Да, я знаю, у кого был в учениках. Если они снова возьмут в руки бразды правления — юристы, медики, биологи, чиновники, психиатры, архитекторы, — то им не потребуется новых рецептов, старые вполне пригодны, им надо лишь вновь создать нам соответствующую атмосферу. Что-то зрелищное, эдакий массовый иллюзион, чтоб мы опять разинули рты и взмокли, вот тогда бы мы очнулись и они бы могли нас заполучить хоть завтра. В 1933 году мы сидели в грязи, нам нечего было жрать. Сейчас дело обстоит иначе. Несчастны ли мы? Нет. Голодаем? Нет. Ощущаем себя неполноценными? Нисколько. В газетах я вижу фотографии новых правых, вынюхивающие жуиры, уже сейчас не ведающие никаких забот; по сравнению с ними Гитлер и Гиммлер мелкобуржуазные голодранцы. Пресса демонстрирует нам нацистов-люкс. Они охотно очистили бы посты в нашей равнодушной демократии, сами заняли бы их и блистали в прежней иерархии, сверху элита, внизу подручные. И это они предлагают как биологическую разумность. Ведь все это у нас уже есть, так же как и умение фюрерствовать, лишь свастики лежат пока, занафталиненные, в шкафах.