Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.
- Автор: Зойрен Гюнтер, Плессен Элизабет
- Год: 1986
- Язык: русский
- Год: Радуга
- Переводчик: Валентина Николаевна Курелла
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.». Краткое содержание книги:
Я не хотел предавать отца рейнским банкетам, высоко поднятым бровям и вежливому отвращению. Когда о нем спрашивали, я со стаканом в руке или глядя в тарелку мямлил, что, возможно, он где-нибудь лежит в безымянной, как это называют туристы, братской могиле. Это уютное словечко удовлетворяло большинство, братской могилой все решалось как нельзя лучше. Откуда было моей матери знать, что он оставил мне в наследство страх и отвращение ко всякой власти. Как его несмышленый свидетель, я привык к убийству. Позднее я уразумел, что он был представителем этой власти и дрессировал и развращал меня, так что, если бы отец утвердил свой рейх, из меня получился бы ревностный прислужник власти. Кое-что он для меня сделал. Он проиграл. Это было лучшее, что он мог для меня сделать. Впоследствии я захотел иметь фотокамеру, не как оружие, нет, это было бы слишком примитивным подобием его пистолета. Стоя за камерой, с годами начинаешь видеть, как ложь на лицах власти старится, это утешает, в моем архиве копятся маски. Я фотографирую плоть, фотографирую внешнюю оболочку власти, благосклонно скривленные уголки губ, улыбку переваривания. Я продажен, пусть так, но ничто меня так не маскирует, как гонорар заказчиков. Я не могу не ухмыляться, получая плату.
Иногда я из жалости думаю, что в последнюю минуту он пустил себе пулю в лоб. Наверно, не хотел, чтобы его добили другие. Ведь он сам умел делать такое походя. Нацисты не способны стыдиться до смерти. Они могут бесстыдно выжить, разыгрывая неимоверное простодушие. У него ума не хватило додуматься до этого. Когда мы с ним в метель последний раз разговаривали у стены крестьянского дома, я не увидел на его замерзшем лице ни малейшего признака стыда, лишь маску, побелевшие от холода уголки губ, надличную катастрофу. Может, это своего рода чувство стыда — укрыться в земляной яме и не захотеть больше надевать воскресный костюм, что висит дома в гардеробе. Для себя я не могу придумать другого отца. Спасибо ему за то, что у нас за столом не сидит возвращенец. Если б он сейчас сидел за нашим столом, по его отмытым с мылом рукам ни о чем нельзя было бы догадаться.
Мы нашли себе уединенный пансион за дюнами в Катвейке. Бродим по пустынному пляжу. Когда мы внесли чемоданы и направились на пляж, люди оттуда уже возвращались. Теперь они ужинают. Погода уже много дней стоит жаркая. После грозы, унесшейся в сторону Амстердама, небо над морем снова очистилось. Портье слышал по радио последнюю сводку: погода такой и останется.
Филипп закатал брюки и стоит по колено в волнах. Что мне в нем нравится: он никогда не смотрит на меня с благодарностью, избавляя меня от необходимости чувствовать себя благодетелем, который, если сын его благодарит, обязан смущенно отмахиваться.
Портье оказался прав. Во время завтрака на небе всего несколько белых облачков, которые уходят за кроны деревьев. Филипп наслаждается утром, я ему завидую, он уплетает за обе щеки. Я мог бы на ходу проглотить кусок и был бы сыт. Мне хочется вскочить из-за стола и выйти на воздух, потому что за едой у меня такое чувство, будто я что-то упускаю.
Мы ранние пташки, плетеные кресла на пляже еще пусты. Однажды, лет в шесть или семь, Филиппу здесь приснилось, будто море на горизонте поднялось стеной, выше всех гранд-отелей на набережной. Сперва море стояло неподвижно, а потом, как по команде, зеленый вал спокойно, чуть пенясь, покатился к гостиницам. За завтраком он руками и ногами показывал, как плавал в тихой прозрачной середке волны. При этом он сбросил на ковер кофейную чашку Хильды, смахнул со стола яичную скорлупу и ложку из сахарницы, но не заметил и продолжал плавать. Люди за соседними столиками уставились на нас, словно мы довели ребенка до судорог. Чтобы его успокоить, мы покровительственно улыбались ему. Но он, по-видимому, воспринял наши улыбки как некую тупоумную броню, которой мы прикрывались от его лихорадочных призывов — или сигналов бедствия, кто знает, особенно мы в это никогда не вникали. Он скакал, как все дети, вокруг стола, но случалось, кидался на накрытый стол, дома или где-нибудь в гостинице, делая вид, что поскользнулся. Ему привиделась эта исполинская волна, и он плыл, счастливый, в глубине, в спокойном ее центре. Он видел, как, расколовшись от крыши до фундамента, рушилась наша гостиница и как ее смыло. Он говорил громко, люди кругом понимали каждое слово, Хильда закрыла ему ладонью рот и, не глядя на него, продолжала есть. Я видел, как глаза его налились слезами бешенства и как он из-под нажимавшей все сильнее ладони продолжал что-то бормотать, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь руками, словно и в самом деле тонул. Он задержал дыхание, побагровел, потом посинел, Хильда нажала сильней, а Филипп изо всех сил уперся в ее ладонь. Неожиданно Хильда убрала руку, он повалился на посуду, соскользнул с края стола и очутился на ковре среди черепков фарфора. Со слезами на глазах он уверял, что это была игра.