Ветроум. Странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века [litres]

Очевидно, сложные отношения вятчан с обитателями Великого Устюга (и нередкие боевые столкновения, и переселение устюжан – например, в заречную слободу города Вятки Дымково) дали толчок к созданию предания о побоище. Подобные предания связывались также с некоторыми иными часовнями и местами старинных коллективных захоронений в центральных уездах Вятской губернии (где жили те русские, которые, собственно, определяли себя в качестве «вятских»). А к месту у Раздерихинского оврага этот сюжет оказался приурочен потому, что там издавна закапывали «заложных покойников», «убиенных» людей. И ежегодно служили по ним поминки.

В общем, как бы то ни было, но на удмуртское языческое святилище это совсем не походит.

Как теперь становится ясно, Свистопляска являлась не «пережитком язычества» (для такого заявления у нас просто-напросто нет оснований), а одним из народно-православных обрядовых празднеств. Она открывалась у часовни Михаила Архангела православной панихидой, которую проводили священники Пятницкой (Сретенской) церкви. Её дата определялась по пасхальному циклу. Она до весьма позднего времени (вплоть до первых послереволюционных лет) справлялась не где-нибудь в дремучем захолустье, а в городе, который был центром губернии и где с 1657 года располагалась архиерейская кафедра. У нас нет никаких данных, позволяющих предположить, будто все эти христианские элементы обрядности могли быть привнесены в ритуал, исходно языческий.

Значит, когда Иосиф Стефанов утверждал, будто там находилось «гнездо» языческого «злого духа», тем самым он конструировал очертания некоего архаического периода вятской истории. У него выходило, что и два других места неподалёку тоже оказывались языческими капищами. Язычество он проецировал на дорусское, аборигенное население – удмуртов, которым априори полагалось быть исконным населением этой местности. Именно с ними священник-миссионер, много работавший над их христианским просвещением, соотносил те обряды, которые, конечно, не вполне канонические, но всё же народно-православные. Истоки причудливых обрядов и обычаев у русского, давно уже христианизированного населения приписывались удмуртам. Так происходил психологически объяснимый перенос на «других» этой проблемы, тревожной и неудобной для православного священника, который был стойким, суровым борцом за ортодоксию.

Суждения православных миссионеров об удмуртской народной традиции грешили односторонностью. Эти деятели Церкви интересовались преимущественно тем, чем им было сподручнее заниматься в их профессиональном служении – всевозможными языческими «капищами», «мольбищами», «кереметищами».