Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе

Во время проходившего в Лондоне суда над убийцей защищавший его епископ выдвинул, как мы видели, встречное обвинение в ритуальном убийстве, чтобы виновный ушел от ответственности; и вскоре стало ясно, что это утверждение можно использовать далеко не только в судах и в монастырях. Граф, настоятель и король усмотрели в кровавом навете способ достижения своих политических целей. В каждом случае влиятельный сеньор использовал его, чтобы разделить представлявшееся относительно гармоничным общество христиан и евреев, добиваясь при этом конкретной выгоды для себя. Каждый случай был по-своему уникален, но ни в одном из них страх перед еврейской агрессией против христиан или желание обрести привлекающего кающихся паломников святого (именно этой причиной чаще всего объясняют распространение нарратива Томаса Монмутского) не являлись главной движущей силой[556].

В Глостере кровавый навет представлял угрозу для новоприбывших иммигрантов, которые пытались найти свое место в быстро растущем приграничном городе. Всячески стремясь избежать любых обвинений в нелояльности, евреи быстро предпринимали различные шаги, чтобы умилостивить местных сеньоров (как церковных, так и светских), предоставляя займы графу Глостерскому и его людям на предприятие, казавшееся всем безумием. Они рисковали навлечь на себя гнев короля, который мог наложить на них штраф, а также потерять ссуженные деньги. Когда евреев обвинили в ритуальном убийстве и они оказались перед лицом гневного осуждения со стороны своих соседей, некоторые из них покинули Глостер и основали новую общину ниже по реке Северн.

В Блуа, в центральной Франции, граф Тибо V использовал кровавый навет, чтобы утвердить свою независимость от французского короля, успешно подчинявшего своей власти аристократию, постепенно отбирая у дворянства традиционные права и привилегии, превращая тех, кто считал себя практически равными монарху, в озлобленных подданных. Граф Блуаский не располагал духовными и экономическими ресурсами короны, и он использовал имевшиеся у него юридические возможности, манипулируя политическими, сексуальными и религиозными символами к своей вящей выгоде. Сожжение более тридцати евреев из Блуа следует рассматривать как попытку графа заявить о своих притязаниях на королевские прерогативы. Заимствуя элементы норвичской истории для своих собственных целей, он пополнил казну, а также поднял собственный политический и религиозный статус.

В аббатстве Бери-Сент-Эдмундс церковный иерарх, стремившийся стать настоятелем, воспользовался кровавым наветом, чтобы создать культ младенца-мученика, способный потягаться с норвичским. Аббат манипулировал обвинениями против евреев, чтобы расколоть знаменитую обитель на две фракции, занявшие противоположные позиции по вопросу об отношении к местным евреям. Стратегия сработала. Раскол принес ему победу на выборах настоятеля, и он предпринял различные финансовые маневры, чтобы заручиться институциональной поддержкой после выдвижения обвинения, а затем превратил изгнание евреев в своего рода знамя, под которым продвигал и укреплял независимость аббатства от епископа и, что более важно, от короля.