Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе

Сотрудничество монаха, епископа и рыцаря доказывает, что церковное благочестие и светская набожность были тесно связаны и почти нераздельны. Сведения распространялись из монастырей и расходились между мирянами благодаря регулярному общению с родней. Многие миряне, поддерживавшие святость Уильяма, были тесно связаны с монахами приората при Норвичском соборе, а семья самого Уильяма – с монастырем. Как мы видели, приор Ричард де Феррер приветствовал в Норвиче своих собственных дядю и тетку как последователей культа Уильяма, а его предшественник Элиас также привлек мирян из своей семьи к культу нового святого[526]. Питер Певерелл принадлежал к обоим мирам, потому что вел активную жизнь придворного и рыцаря, а в конце жизни стал монахом[527].

Поклонение св. Уильяму также распространялось и в обратном направлении, от мирян к церковникам. Об этом свидетельствует рассказ о Льюине из Уэллса, молодом человеке, который узнал об Уильяме и сообщил о нем своему священнику, ничего не ведавшему о святом. Прибыв на Норвичский синод, этот священник услышал подробности истории св. Уильяма и «возрадовался немалою радостью, ибо узнал, что мальчик, разговоры о смерти которого он только что услышал, – тот же самый, о котором дома рассказывал его больной прихожанин»[528]. Столь же важно, что светскую набожность истолковывали монастырские исповедники и священники. Так, видения Льюина и данвичской девственницы очевидно видоизменились, пройдя сквозь призму поучений и объяснений Уикмана, исповедника, назначенного епископом, и только потом их записал Томас Монмутский.

Очевидно, что люди, обретшие чудесное исцеление, были заинтересованы в распространении культа и даже в некотором отношении его определяли. В благодарность за выздоровление они часто делали пожертвования во имя святого: наличные деньги, свечи или другие ценные вещи. Но не исключено, что события могли развиваться и в обратном порядке: те, кто жертвовал на церковь, часто вознаграждались заступничеством Уильяма. Неясно, например, был ли дар Мэйбл де Бек приорату собора результатом почитания Уильяма и благодарностью за исцеление, или же святой соблаговолил исцелить ее детей именно потому, что она была верной благодетельницей соборного приората. «Всякий раз, как ее или ее детей беспокоили болезни, – пишет Томас Монмутский, – они немедленно бросались за помощью к лекарству, каковым была ее вера и на действенность которого они полагались. Призывая на помощь св. мученика Уильяма, они скребли камень [гробницы Уильяма] и растворяли его в воде, а потом пили ее и вскоре получали облегчение»[529].

Даты жизни Мэйбл де Бек точно неизвестны, но она жертвовала на Норвичский приорат еще до того, как мощи Уильяма перенесли в собор, и похоже, что ко времени смерти юного подмастерья ее дети стали уже взрослыми[530]. Мэйбл, дочь Уолтера де Бека, была женой Стефана де Камеиса (Шаме, Шамуа), державшего гонор Клэр и воевавшего в Уэльсе в 1130‐х годах[531]. Томас изображает Мэйбл молодой матерью, встревоженной болезнями ее маленьких детей. Однако двое ее сыновей свидетельствовали документы еще до того, как король Стефан взошел на престол, так что к тому времени, как Томас Монмутский с ней познакомился, она наверняка была уже немолода и, возможно, искала исцеления для своих внуков. Томас сообщает, что она подарила ему ковчежец (или раку, scrinium) для находившихся в его личном владении частиц мощей св. Уильяма. Однако норвичские монахи получали от нее щедрые дары еще до того, как агиограф прибыл в монастырь, и, по всей видимости, юный мученик при этом не упоминался вовсе[532]. Богатый брат Мэйбл Уолтер II де Бек, державший земли в трех графствах, отдавал десятину со своих владений в Харпли аббатству св. Панкратия в Льюисе, а не в Норвиче; его сын, Уолтер III де Бек, ставший шерифом Норфолка и Суффолка в 1167 году, не сделал каких бы то ни было засвидетельствованных пожертвований в Норвичский монастырь[533].