Українське письменство

Первое, что сразу же бросается в глаза при библиографическом изучении русских переводов Шевченко, — это сравнительно позднее их появление в печати. Первый «Кобзарь», как известно, вышел в свет в 1840 г., в 1841 г. — изданы «Гайдамаки», в 1844 г. — «Чигиринский Кобзарь», между тем как первые известные нам переводы напечатаны только в 1856—1858 гг.

Как и чем это объясняется?

[…] Критики и историки литературы ссылаются обыкновенно на необычайно суровый прием, с которым встретился Шевченко при первом своем литературном выступлении, на «почти единодушное» издевательство русской журнальной критики и даже «всей русской литературы во главе с лучшим ее представителем В. Г. Белинским» — эта, мол, «неприветливая» встреча с самого начала сделала невозможными какие бы то ни было попытки перевода и сочувственного истолкования. Такое представление, разумеется, и слишком суммарно, и несправедливо. Наряду с Белинским, действительно сурово отнесшимся к поэту, и «Библиотекой для чтения», поглумившейся над языком, был и внимательный отзыв «Маяка», написанный с полным сочувствием к языку и художественному дарованию автора. Но круг «Маяка» был сравнительно тесен и беден поэтами; кроме того, журнал мог считать переводы Шевченко и ненужными, так как время от времени печатал украинских авторов в оригинале. Что же касается Белинского и его литературных единомышленников, с их требованиями от искусства идейной высоты и «общечеловеческого содержания», то ранний, романтический Шевченко, естественно, мог показаться им чуждым, малоинтересным: издали, под оболочкой не вполне понятного языка, трудно было увидеть нечто принципиально отличное от любительской литературы, щеголявшей только «наивной прелестью мужицкого разговора». Конечно, позднейшие, по официальной терминологии, «возмутительные» (т. е. возмущающие, революционные) стихи из альбома «Три года» (1843—1845) могли бы вызвать иной отклик, могли бы быть оценены Белинским по достоинству, приблизительно так, как оценены были революционерами 60-х гг.[559], но, по-видимому, они-то до Белинского и не дошли. По крайней мере, известное, много цитировавшееся в критической литературе письмо к П. В. Анненкову, — то, в котором говорится о Кирилло-Мефодиевском обществе и судьбе Шевченко, — обнаруживает очень поверхностное и отдаленное, «понаслышке», знакомство с политической поэзией последнего. Так, например, поэму «Сон» Белинский представляет себе как два отдельных памфлета, направленных один против императора, другой — против императрицы[560].

Мало побудила к переводам и та несомненная популярность «Кобзаря» на Украине, о которой говорят мемуары и которую один из украинских критиков изобразил как «триумфальное шествие поэта». Но предположим даже, что стихи Шевченко в самом деле были приняты с энтузиазмом и что появление «Кобзаря» действительно разбудило апатию, вызвало любовь к родному слову, изгнанному из употребления не только в обществе высшего сословия, но и в разговоре с крестьянами, что только после знакомства с Шевченко «принялись» за Квитку и Котляревского и что «дамы» из поместного круга, читавшие поэту в Пирятинском уезде летом 1843 г. отрывки из его дум и баллад, не были исключением, — ниоткуда все-таки не видно, что эта популярность была продуктивна в литературном смысле, в смысле желания ознакомить с Шевченко русскую литературную среду, с которой многие лица, встречавшиеся с поэтом в ту пору (Н. А. Маркевич, С. Закревская, Афанасьев-Чужбинский), были связаны[561]. Скорее наоборот: кое-какие черточки современных записей свидетельствуют именно о литературной инертности и недостаточном понимании литературного веса и смысла шевченковской поэзии. Так, в напечатанных отрывках из дневника Г. П. Галагана находим указания, как реагировал на его увлечение «Кобзарем» Н. А. Маркевич (брат поэта, автора «Украинских мелодий»): он похвалил Галагана за любовь к языку и… кончил тем, что рассказал несколько забавных анекдотов из малороссийской жизни и быта[562].