Українське письменство

Глубже было понимание Шевченко среди киевской студенческой молодежи 40-х гг. — будущих членов Кирилло-Мефодиевского братства. Его стихи были для них, если верить Кулишу, «гласом воскрешающей трубы архангела». Их могла поощрять к переводам идея славянского освобождения, создания общеславянской федерации воскреснувших к полноте культурного бытия народностей, идея о необходимости внутреннего их ознакомления друг с другом. Были среди украино-славянских братьев и поэты. Но, видимо, идеи братства не успели развиться и дать ощутимые литературные результаты, а может быть, и то, что известная в то время братчикам политическая лирика Шевченко, заслонившая ранние его стихи, была не созвучна им идеологически, пугала их — при всем их «апостольстве любви к ближнему» — своей остротой и яркостью. По крайней мере, руководитель этой молодежи Н. И. Костомаров откровенно рассказал это о себе в «Воспоминании о двух малярах»: «Тарас Григорьевич прочитал мне свои ненапечатанные стихотворения. Меня обдало страхом: впечатление, которое они производили, напоминало Шиллерову балладу «Занавешенный саисский истукан». Я увидел, что муза Шевченко раздирала завесу народной жизни. И страшно, и сладко, и больно, и упоительно было заглянуть туда…»[563]

А затем наступили самые жестокие годы николаевской реакции. После разгрома «Украино-славянского общества» цензурным запрещениям были подвергнуты все книги, написанные его участниками: «Кобзарь» Шевченко был изъят из продажи, подвергнут гонению наряду с обратившей особое внимание Третьего отделения «Повестью об украинском народе» Кулиша и сочинениями Костомарова. «После киевского дела, — читаем в «Письме» Костомарова к издателю «Колокола», — цензура и шпионство начали ужасно свирепствовать в Малороссии: не только малороссийские книги не разрешались к печати… сами названия Украина, Малороссия, Гетманщина считались предосудительными». Эту характеристику подтверждает и Антонович, приехавший в Киев в 1850 г. и три года истративший на то, чтобы разыскать «Чигиринский Кобзарь» и некоторые нужные ему исторические источники[564]. Не многим легче было и в столицах. Вплоть до 1856—1857 гг. самое имя Шевченко нельзя было упоминать: и, печатая «Наймычку» («Батрачку») во второй части своих «Записок о Южной Руси», Кулиш должен был выдавать ее за произведение неизвестного автора, якобы случайно обнаруженное им «в затасканном и весьма неправильно исписанном альбоме какой-то уединенной мечтательницы». Разумеется, ни о каких переводах, ни о какой популяризации ссыльного поэта нельзя было и думать.