Українське письменство

Близость Гербеля к романтическим трактовкам украинской тематики («Цветущие сады плодоносной Украйны, живописные берега Днепра, Псла и других рек Малороссии», как писал еще О. Сомов) определила и стилистические ресурсы его переводов. Ранний Гоголь, «певец «Вечеров» и «Миргорода», и бледный спутник его, автор «Рассказов пирятинца», поставщик журнального балласта («натуральных» и иных повестей) 40-х гг., Е. П. Гребенка послужили ему образцом, от которого он по бледности и бедности своего художественного дарования не посмел отступить. Отсюда у Гербеля широкое, как и у Пасечника Рудого Панька, пользование материалами украинской лексики как провинциализмами русской литературной речи — черта, против которой так горячо ратовал один позабытый украинский критик. Имею в виду статью поэта-народника П. А. Грабовского во львовской «Зорі»[569]. «Это не поэзия, — писал Грабовский о большинстве переводных пьес из гербелевского сборника, — это даже не русский литературный язык, — это какое-то странно-нескладное разглагольствование, какие-то нелепые звуки без смысла и значения». И далее Грабовский определял метод Гербеля и некоторых других навербованных им переводчиков как метод простой подстановки слов. «Встречает переводчик, — читаем в статье, — слово іде, переписывает по-русски идет, встречает ріже, переписывает режет, кричить — кричит, милий — милóй; там же, где подстановкой не обойтись, либо выбрасывает без сожаления лучшие места, существеннейшие моменты, либо оставляет украинские слова без перевода, хотя подобрать эквиваленты из русского лексикона и не представляло особой трудности, например: жито, свекруха, жінка, паляниця, очіпок. Это похоже, как если бы мы, переводя русских поэтов, писали: рожь, свекровь, лепешка, повойник… В результате вместо языка — жаргон («язычие»), которого мы не хотим слышать в переводе Шевченко».