Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Красива и сестра Раскольникова, Дуня, очень похожая на него, а также и на мать. Но красота Пульхерии Александ­ровны иная, чем у Раскольникова и Дуни. То красота нетлен­ности, совсем девственная, как бы нетронутая грехом. Что­бы сохранить ее на старости лет, имеется у женщины, по замечанию Достоевского, единственное средство: «никогда не терять ясности духа, свежести впечатлений и чистого жара сердца».

В ходе и развитии художественных замыслов Достоев­ского — Пульхерия Александровна очень важное звено. Со­здавая ее духовный облик, он, вне всякого сомнения, думал о Пульхерии Ивановне из «Старостветских помещиков». Все творчество Достоевского есть скрытая, а иногда и открытая, полемика с Гоголем. Беспощадного высмеивания, умерщвле­ния человека смехом, вот чего не прощал автор «Престу­пления и наказания» автору «Мертвых душ». Перед твор­ческим взором Достоевского неотступно стояли два демона. Так в «Дневнике писателя» сам он назвал Лермонтова и Гоголя. Он упорно боролся с ними на протяжении всего своего творчества. Они преграждали ему спасительную до­рогу, ведущую к Пушкину, которого, по словам Тютчева, «как первую любовь, России сердце не забудет». Достоев­ский хотел вернуть Россию к Пушкину и тем спасти и себя и ее. Для этого ему надо было на примере Кириллова и Став - рогина показать несостоятельность духовного бунта Лер­монтова и заново создать вторую часть «Мертвых душ», столь неудачно посвященную Гоголем попытке воскресить им же самим уничтоженного человека.

Как всеми персонажами Гоголя, Пульхерией Ивановной руководит привычка, согласно иронической обмолвке Пу­шкина, данная нам свыше в замену недостижимого счастья. Старосветская помещица, порабощенная бездушным обихо­дом чрезмерно отстоявшегося быта, обнаруживает свою убо­гую ограниченность и, умирая, уходит в сумерки, серые, как серая кошка, приходившая за своею госпожею, чтобы увести ее в безвестное. И в честь всего неживого сумеречного по­ложили в гроб Пульхерию Ивановну в сереньком платье. Но Достоевский воскресил Пульхерию и, дав ей новое отчество, вдохнул в нее волю к существованию и желанию стать ма­терью. Достоевский показал на примере Пульхерии Алек­сандровны, что девственная мать-земля принижена не по ее вине состоявшимся падением, но она по-прежнему жива и прозорлива, как и мать Раскольникова, душевно оглушен­ная преступлением своего сына, но духовно по-прежнему все постигающая своим сердцем. Так же прозорлива и юро­дивая хромоножка из «Бесов», Марья Тимофеевна Лебяд- кина — символ матери-земли, искаженной первородным гре­хом, навязанным ей падшим Адамом. Говоря о Пульхерии Александровне, нельзя не вспомнить ясновидящую Марию Тимофеевну, обладательницу высшего сознания. Дурочка — по мнению премудрых и разумных рабов рассудка, она не примет, подобно им, личины за лицо и отличит истинного Жениха, грядущего в нощи, от самозванца, Его опередив­шего. Я говорил уже, что нет у Достоевского образов, но есть лишь сущность образов. Нет у его героев ни костей, ни мяса, столь излюбленных и, в конце концов, переоценен­ных Толстым как художником, но есть у них личность, в хри­стианском значении этого слова, а, следовательно, имеется у каждого из них духовное тело. Это тело может быть светонос­ным, как у князя Мышкина в «Идиоте», или потемневшим, как у Раскольникова, но оно непременно духовно.