Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Давно уже мучили Раскольникова неразрешимые во­просы о жизни, о своей судьбе, о тяжкой бедности сестры и матери. «Теперь же письмо матери вдруг, как громом, в него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непремернно что-нибудь сделать, и сейчас же и поскорей. Во что бы то ни стало, надо решиться хоть на что-нибудь, или...

— Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно приняв судьбу, как она есть, раз навсегда и, задушив в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!

«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? — вдруг при­помнился ему вчерашний вопрос Мармеладова. — Ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти...».

«Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не от того, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал (Подчеркнуто Достоевским. — Г. М.), что она непремерно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и сов­сем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову и потемнело в глазах» (Подчеркнуто мною. - Г. М.).

Вот переломное непоправимое мгновение.' Убийство ростовщицы и Лизаветы окончательно предрешено, а внут­ренне, метафизически, оно уже совершилось. Раскольников знал и «предчувствовал», что его давнишняя мысль сейчас пронесется, и уже ждал ее. По Достоевскому, мысль можно почувствовать, но еще, — говорит он здесь, — можно заранее знать о ее появлении. Как будто мысль, если не самосто­ятельное существо, то особая сущность, живущая в глубине человека, не им порожденная, но им самим из иных, не­здешних сфер, в себя притянутая. Мысль абсолютно духов­на. Мысли бывают светлые и темные, добро-духовные и зло-духовные. Стоит их в себя вселить, как они завладе­вают нами, а ими, в свою очередь, владеют и их направляют в нас, — однако, только с согласия нашей внутренней, впол­не свободной воли, — духи света и тьмы. Мысль, войдя в нас, становится неотделимой для наших чувств и сознания от духа светлого или темного, ее пославшего. Вот почему мысль может «пронестись» в человеке, и в минуту крайнего душевного напряжения он этого ждет.