Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Этот мадригал, этот нездешний луч надо было закре­пить, отыскав первоисток его неугасимости, и обратить его, по выражению самого поэта, в «незакатный день» для себя и других. Так началось для Баратынского трудное, преис­полненное страданий, восхождение к первоистоку телесной нетленности. На путях к ней поэт неизбежно должен был встретиться со смертью и творчески оправдать ее, разрешив для себя ее загадку.

Из всех писателей и поэтов, Достоевский прочнее всего связан с Пушкиным и Баратынским. Родство свое с Пушки­ным он чувствовал и сознавал вполне, а о своей связи с Баратынским — и это любопытнее всего — совершенно ни­чего не знал. Он, как и все его сверстники, если и был зна­ком с поэзией Баратынского, то лишь очень поверхностно. Связь эта основана не на литературном влиянии, оказанном старшим на младшего, а на живой органичности русской культуры. Оба они, будучи детьми единого семейственного очага, приникали разновременно сердцем к тем же рели­гиозно-национальным истокам. Оба прошли в ранней моло­дости через великий духовный бунт, проявившийся на соци­альной поверхности у Достоевского революционными дейст­виями, у Баратынского нарушением общепринятых мораль­ных устоев. Оба, расколотые духовным бунтом, испытали над собой власть демонских сил: Достоевский —духа глухого и немого, высоко вознесшего на крыльях гордыни дерзнувшего убить и через то познать Раскольникова, а Баратынский — духа превратного, питавшего и раздувавшего в нем жар «восторгов несогласных», в бурю на море «ополчившего на творенье все силы, данные творенью», в бунтующем своем могуществе заслонившего небо огромными крылами. Но и обуреваемые демонами, они творчески жили одним: вос­становлением ветхого Адама. Достоевскому грезится воскре­шение Лазаря, — поэзия Баратынского предвосхищает и и предвещает преображение и одухотворение мировой пло­ти. Оба были детьми «и страсти и сомненья» и по-разному говорили об одном: о «благодати страстей», дарованных нам вышнею волей. Оба в зрелые годы пришли к одному рели­гиозному выводу, выраженному Достоевским в кратком при­зыве — «смирись, гордый человек.'» — Баратынским в сти­хотворной формуле — «в смиреньи сердца надо верить и терпеливо ждать конца». Оба изведали миры иные: Достоев­ский — в поисках оправдания жизни, Баратынский — в упор­ном стремлении ее осудить. Непостижимое значение жизни настолько поглощало все существо Достоевского, что он ча­сто забывал о смерти, — загадка смерти так влекла к себе Баратынского, что временами уводила его далеко от жизни. И тем самым, дополняя друг друга, совершенно объединя­ясь в таинстве печали -и страдания, они сообща раскрывают нам двойную бездну — жизни и смерти.