Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

В 1844 году, в бытность свою в Париже, Баратынский пишет небольшое стихотворение и посвящает его жене, На­стасье Львовне Баратынской. Эти стихи, написанные всего за пять месяцев до смерти поэта, завершают самый трудный и сложный путь его творческих исканий.

Когда, дитя и страсти и сомненья, Поэт взглянул глубоко на тебя, Решилась ты делить его волненья,

В нем таинство печали полюбя. Ты, смелая и кроткая, со мною В мой дикий ад сошла рука с рукою: Рай зрела в нем чудесная любовь. О, сколько раз к тебе, святой и нежной, Я приникал главой моей мятежной, С тобой себе и Небу веря вновь.

Перенесенные страданья неминуемо порождают встре­чу поэта с другом его души, и, отразившись в глубине его взгляда, она, его суженая, не может не полюбить свершив­шегося в нем таинства печали. В полноте воссоединения но­возаветный Ахилл обретет свое второе бытие, увидит самого себя преображенным. Тогда, воскрешенный, восстановлен­ный, он, в подражание Христу, бестрепетно сойдет в свой дикий ад: чудесная любовь навсегда превратит его преис­поднюю в рай. Надо только еще здесь, при жизни, научить­ся нездешнему, загробному языку: уловить небывалым со­четанием слов «арф небесных отголосок», сделать свои сти­хи обителью «неосязаемых властей» и, что всего насущнее, заново назвать свою любимую, дать ей тайно ото всех «свое­нравное прозванье», любовью рожденное и посвященное любви. Это прозванье станет символом тех чувств, для ко­торых нет выражения в земных языках. Когда же по смерти поэта ему откроются врата, ведущие в заочный мир, где нет ни образов, ни чувственных примет, то этим прозванием он приветит бессмертие, воскликнет им к безднам, и навстречу новозаветному Ахиллу полетит душа его любимой для пос­леднего лучезарного слияния.

Так приняла и оправдала страдание поэзия Баратын­ского.

Кто оправдал страдание, тот поклонился Голгофе, тот стал христианином. Для Баратынского сущность христиан­ства была прежде всего в личном напряжении духа, в скры­том от всех духовном самосовершенствовании. Христианство в целом, по-видимому, представлялось Баратынскому как ряд аскетических подвигов, благих деяний, творимых из­бранными людьми. Единоличными усилиями подвижников и творческими грезами поэтов —• «сынов фантазии», познав­ших меру вышних -сил ценою сердечных судорог, преобра­зится мир и одухотворятся люди. Подвижник и поэт должны искать уединения, ибо «не в людском шуму, — пророк в не­мотствующей пустыне обретает свет высок». Чтобы стяжать мир заново, надо добровольно забыть шумный свет и еще при жизни быть «как бы во гробе». Подобное восприятие христианства непосредственно связано у Баратынского с важнейшей для его творчества задачей — с совершенно осо­бым оправданием смерти. И вот, несмотря на явные рас­хождения, многое здесь снова роднит Баратынского с До­стоевским.