Русь, Малая Русь, Украина. Этническое и религиозное в сознании населения украинских земель эпохи Руины

В этих двух источниках, как и в более ранних произведениях этноним «москва» появляется в связи с повествованием о московско-литовских войнах рубежа XV–XVI вв.[418] С этих событий и вплоть до изложения происшествий «современной» им истории, украинские книжники постоянно употребляли термин «москва» и при этом как бы выделяли ее из остальной Руси. Приведем несколько примеров. Повествуя о коронации Лжедмитрия I, неизвестный автор Баркулабовской летописи начала XVII в. писал: «А хотя и короновали его пред се не мели с собою доброе и зуполное згоды: одна москва приймовала его за царя, а другая не приймовала…»[419] В Густынской летописи мы находим фрагмент, согласно которому славяне, расселившиеся на территории Восточной Европы «различно прозывахуся… яко же и ныне Москва, Белая Русь, Волынь, Подолля, Украйна, Подгоря и проч. Но обаче аще и различие есть во именовании волостями, но весно есть всем, яко се единокровны и единораслны, сем бо суть и ныне все общеединым именем Русь нарицаются»[420].

В упомянутой уже «Перестроге Украине» 1669 г. есть такой фрагмент: «Бо поляки, яко мудрие, завше москви и руси, яко неведомым правъ наветовых, ошукают, леда малымъ словом»[421] Перечисление двух народов «москвы» и «руси» мы встречаем и в других малороссийских исторических произведениях того времени — в первую очередь в различных казацких хрониках и летописях, о чем речь пойдет ниже. Стоит отметить, что этноним «москва» появляется в малороссийских исторических произведения примерно тогда же или чуть позднее, чем в польских, что дает возможность говорить о заимствовании. Так, например, в сочинении Стрыйковского, которое, бесспорно, оказало влияние как на «Синопсис…», так на Густынскую летопись и «Хронику…» Феодосия Софоновича, мы находим следующую картину взглядов на «москву» как на этнос. Говоря о событиях XV в., Стрыйковский несколько раз упоминал «москву» в качестве отдельного народа, однако, при этом, в свойственной ему манере ставит ее в один ряд с «вылынцами» и «смолянами»[422]. Несколько раз Стрыйковский говорил о «руси московской» как об отдельном народе («…roku 1433 Swidrigayło Bolesław brat Jagełow, maiąc na pomoc woysko Liflandskie, tatary y bardzo wiele Rusi Moskiewskiey, Twierskiey, Smolienskiey, Siewierskiey, Kijowskiey y Połockiey…» Ibid.) Великого князя Ивана III Стрыйковский называл «великим князем русским», и, рассказывая о его притензиях на Литовскую Русь, польский историк сообщил, что московский князь считал эту территорию своим достоянием «по праву предков», владевших «государствами русскими от Литвы и аж по Березину»[423]. Однако, уже начиная с повествования о московско-литовских войнах, Стрыйковский последовательно упоминал этноним «москва» и как бы «забыл» о том, что до этого говорил о «народе московском» как о руси. Так, например, в рассказе о взятии великим князем Василием III Смоленска мы встречаем следующие выражения: «Trasiło się to sławnie a wieczney pamięci godne zwycięstwo nad osmiadziesiąat tysięcy Moskwy…»; «…Smolnian tez wszystkich wywiodł do Moskwy y tam im imiona porozdawal w Moskiewskich wołosciach a Moskwie podawał imiona Smolenskie…»[424] Характерно при этом, что автор различает «москву» и даже смолян. Такое разделение характерно для польских исторических сочинений, повествующих о событиях начала XVI в. Как показал К. Ю. Ерусалимский, поляки различали, например, «москву» и новгородцев. Однако такое разделение со временем исчезает и для польских историков население Великого княжества Московского, а затем и Русского государства получает единое название «Москва». Например, в рассказе о крещении Руси, Стрыйковский вставил легенду о том, что в Новгороде на месте затопления идола Перуна, раз в год раздаются крики. По словам польского автора, он слышал эту легенду от «москвы», хотя, по всей видимости, речь идет о новгородцах.