Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Согласно «повести» (биографии) о Екатерине, написанной в XVIII веке, она явно имела лингвистические способности: помимо русского, владела немецким, французским, польским и «природным» шведским языками.[441] Однако наверняка можно сказать только, что она знала немецкий. Во всяком случае, французский министр Кампредон речь на прощальной аудиенции специально «произнёс по-немецки, дабы государыня могла сама понять её».[442] Скорее всего, могла она говорить и по-шведски, поскольку жила в шведской Лифляндии и даже вышла там замуж. Возможно, императрица и была способна сказать что-либо по-французски или по-польски, но едва ли настолько владела этими языками, чтобы вести серьёзную беседу. Что же касается государственной сферы, то она усвоила внешний облик сановного величия и имела некоторые — весьма скромные — представления о стоявших перед страной проблемах.

После смерти Петра на Екатерину обрушился поток жалоб и челобитных, начиная от обращений канцлера и кончая прошением «придворной поломойки» Дарьи Ивановой («при ней восемь баб») о выдаче хлеба, соли и крупы. Г. И. Головкин просил о повышении сына в чинах, П. П. Шафиров — о прощении долгов, обер-шенк А. М. Апраксин — о ссуде в три тысячи рублей и т. д. Но чаще всего просили о пожаловании «деревнями». Об этой награде подавали прошения поручики и капитаны гвардии. А. Ушаков, И. Корсаков, Л. Микулин, И. Толстой, А. Украинцев, С. Желтухин, С. Юрьев, Л. Ляпунов, И. Софонов, В. Нейбуш, Е. Пашков, А. Шаховской, Ф. Шушерин), гофмаршал Д. Шепелев, обер-прокурор И. Бибиков, лейб-медик И. Блюментрост, граф С. Владиславич-Рагузинский, сенатор В. Л. Долгоруков — вот перечень фамилий всего с нескольких страниц одной из книг входящих документов кабинета за 1725 г.[443]

Отныне так будет происходить каждый раз при сменах фигур на престоле: воцарившийся претендент вынужден будет награждать многочисленных просителей за действительные и мнимые заслуги. Чтобы остановить поток прошений, издаются специальные указы о запрещении подачи челобитных лично императрице. Просить же пожаловать деревнями разрешалось лишь из числа «отписных» и выморочных владений.

В первые дни после воцарения Екатерины дворец был доступен для посещения и «целования руки» императрицы подданным любого чина и звания. Но уже 31 января майор гвардии Г. Д. Юсупов отдал караульным приказ: в комнаты государыни «светлейшего князя, Ивана Ивановича (Бутурлина. — И.К.), Павла Ивановича (Ягужинского. — И.К.), Антона Мануйловича (генерал-полицеймейстера Девиера. — И.К.) пропускать без докладу, Алексея Васильевича Макарова и Лвовичев (братьев И. Л. и А. Л. Нарышкиных. — И.К.)»; сенаторов же, синодальных, генералов и прочих «по шестом класе» велено было «без докладу не пущать» — они должны были дожидаться в «передней».[444] В феврале Екатерина не разрешила караулу пускать к ней людей «в серых кафтанах и в лаптях». Другое распоряжение государыни запрещало гофмаршалу и дежурным камергерам давать приходящим без их ведома посетителям доступ в царскую «уборную» и «передспальню» и играть в бильярд, поскольку «та забава имеетца для её величества»; придворным дамам не дозволялось уезжать домой без спроса.[445]