Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

[251] Что же заставило царя развернуться на 180 градусов и забыть о своем согласии относительно германской миссии, данном Вильгельму? Вернемся на полгода назад, в март-апрель (время Великого поста) 1913 года, когда Родзянко обратился с предпасхальным докладом Государю, в котором он рекомендовал «воспользоваться всеобщим подъемом» («славянская манифестация» в Петербурге) и «идти на Константинополь». «Война будет встречена с радостью и поднимет престиж власти», – утверждал председатель Государственной Думы, указывая на всеобщее недовольство внешней политикой правительства, поскольку якобы «русская дипломатия своей нерешительностью заставляет играть Россию унизительную роль».[252] О каком «всеобщем подъеме» и всеобщем недовольстве» русской внешней политикой говорил председатель? С одной стороны, патриотический подъем был вызван успехом коалиции православных стран в первой Балканской войне против Турции, в результате которой Турция была вытеснена из своих европейских владений. С другой стороны, именно в это время сочувствие русинам-униатам в Австро-Венгрии, переходящим в православие, и негодование в русском обществе от преследования их Габсбургским режимом достигает апогея. Когда 16 марта 1913 года по поводу взятия Андрианополя в ходе Первой Балканской войны и приезда в Петербург болгарского героя Гадко Дмитриева с миссией «повергнуть к стопам Его Величества Константинополь», в столице проходили панславянские манифестации, то правительство выставило охрану у австрийского посольства, хотя Австрия, как казалось бы, здесь была совершенно ни при чем.[253] В марте же 1913 года (Великим же постом) архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) публично грозит «возмездием» за преследование православных «русских» (то есть русинов) в Австро-Венгрии. А депутат Думы граф Вл. Бобринский тогда же, Великим постом (25 марта 1913 г.), с трибуны влиятельного Галицко-Русского общества предлагает собранию призвать правительство «во исполнение исторических заветов России найти способы воздействия для прекращения бесчеловечных страданий православных» (то есть опять же русинов Австро-Венгрии). Сам Родзянко, как председатель Государственной Думы, не желая отставать в проявлении патриотизма от ее националистического крыла, довольно влиятельного в двух последних Думах (3-й и 4-й), посещал вместе с другими думскими депутатами русинскую крестьянскую самодеятельность на столичных гастролях, а за год до этого делегация думских депутатов, очевидно, с ведома Родзянко побывала на Львовском процессе, где двух перешедших в православие галичан австро-венгерские власти пытались осудить за «шпионаж и государственную измену». Время Великого поста – пробуждение православноцерковного сознания, в котором актуализируется свойственное православной Церкви самоощущение единой семьи. В религиозно-политических терминах славянофильства, которое воссоздало стилизованное самосознание допетровской Руси, это мирочувствие религиозной общины как семьи оформилось в русскую романтическую идеологию царства во главе с царем-батюшкой. После ряда поколений секуляризованных и европеизированных правителей России, создавших изощренную имперскую бюрократию по немецкой лютеранской модели, подчинившую себе и церковь, эта идеология наложилась на политическую практику многонациональной империи, самодержавный правитель которой, государь-император, кроме того, что он законодательно был «Главою Церкви»[254], также и сентиментально понимал свою роль как отца и покровителя как населения собственной империи, в значительной части инославной, так и всех православных в мире. Эту идеологию полностью разделяли два последних правителя России – Александр III и особенно Николай II. Царь Николай принимал близко к сердцу эту роль по отношению к славянским православным народам в целом и в особенности по отношению к русинам-униатам Австро-Венгрии, которые проявили свою свободную волю к возвращению в православие в начале в русской епархии в Америке, а теперь уже и в самой Габсбургской империи. К возмездию за них и призывала общественность вокруг Галицко-Русского общества и славянофильствующая часть Государственной Думы русское правительство и царя. Но какое возмездия за русинов Габсбургской империи мог оказать русский царь? Объявить войну Австро-Венгрии по столь дипломатически невыразимому поводу, как религиозное давление соседней империи на своих собственных подданных? Родзянко переносит религиозно-политическую проблему в сферу исторической романтики. Русский царь, воспользовавшись успешной Балканской войной, предпринимает военный бросок и берет Константинополь. Россия тем самым возрождает затопленную Исламом и замененную им Византию – Восточно-христианскую Римскую империю – и сама символически становится ею. Притом что Габсбургская монархия уже давно не Священная Римская империя и, кроме того, теснима победоносными славянами, Россия, захватив Константинополь и сделав его снова христианским вторым Римом, как бы возрождает собой христианскую Римскую империю, становится во главе христианского мира и уже в этом качестве приобретает такой авторитет, с которым она сможет в превосходной степени обеспечивать права и достоинства православных, в том числе и русинов в Австро-Венгрии.