Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

Но этот русинско-константинопольский «пакет» застрял в голове Государя, как свидетельствует и сам Родзянко, когда во время очередного доклада председателя Государственной Думы царю 22 декабря 1913 года царь напомнил ему о разговоре с предложением идти на Константинополь со словами: «Да, вы были правы… Тогда надо было действовать решительнее, проливы были бы теперь наши».[258] Эта перемена мнения царя с его ранее мирной установкой и позволила Сазонову увлечь его своей паникой по поводу растущего военного влияния Германии в Турции. На особом совещании 31 декабря… сазоновская позиция встретила возражение только со стороны Коковцова, поставившего вопрос: «желательна ли война с Германией и может ли Россия на нее пойти»? «Генералы Сухомлинов[259] и Жилинский «категорически» заявили «о полной готовности России к единоборству с Германией», не говоря уже о столкновении один на один с Австрией».[260]Сразу же после этого Коковцов с его осторожной позицией был уволен в отставку.

Коковцов хотя и сознавал, что в своем миротворчестве он «стоял особняком среди значительной части нашего правительства того времени», был уверен, что царь поддерживает его установку на сохранение мира всеми доступными средствами. «Ни разу, – вспоминает он, – мне не пришлось услышать лично от Государя самых отдаленных намеков на то, чтобы он не разделял моих взглядов на необходимость избегать всяких поводов, способных усилить и без того тревожное состояние Европы за последние годы. Я всегда слышал от него самое недвусмысленное выражение его крайнего миролюбия, обязательного для нас, причем до самого последнего времени. Он не переставал говорить мне при всяком случае, что для него совершенно очевидна наша неподготовленность к войне и обязательность для нас, хотя бы по этому основанию, соблюдать величайшую осторожность во всех наших действиях». Коковцов вспоминает, что уже в эмиграции с удивлением прочел в изданных после войны донесениях тогдашнего посла Франции в России, Мориса Палеолога, что его – Коковцова – увольнение было предрешено, так как царь стал на точку зрения военной партии, обвинявшей премьер-министра в том, что тот слишком подчиняет интересы внешней политики России «соображениям узко финансового характера». В своей политике и на посту министра финансов, и на посту премьер-министра Коковцов последовательно проводил линию на бездефицитный бюджет и на укрепление отношений с ведущими западными странами, включая и отношения с Германией и Австро-Венгрией. Царь, увольняя Коковцова, чувствовал себя явно неловко и предложил ему графский титул и денежное вознаграждение в 300 тысяч рублей. Коковцов отказался от денег и не хотел принимать титул, но на последнем царь настоял. Через некоторое время в ходе аудиенции с императрицей-матерью, императрица Мария Федоровна сказала Коковцову, что «просто не поверила своим глазам, когда прочитала 30 января» о его увольнении «и, встретившись в тот же день в театре с Государем, только могла спросить его, зачем он это сделал», и получила ответ: «а ты думаешь, что мне это легко… я и сам вижу, что не трудно уволить министра, но очень тяжело сознаваться в том, что этого не следовало делать».[261]