Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Уходя от Мармеладовых, «Раскольников успел просунуть руку в карман, загреб сколько пришлось медных денег, до­ставшихся ему с размененного в распивочной рубля, и непри­метно положил на окошко. Потом, уже на лестнице, он оду­мался и хотел было воротиться... Но, рассудив, что взять на­зад уже невозможно, и что все-таки он и без того бы не взял, он махнул рукой и пошел к себе на квартиру».

Но почему Раскольников, уже неудержимо влекомый злой силой к преступлению, совершает доброе дело, отдавая свои последние гроши чужим людям, ввергнутым в тяжкое испытание? Это можно объяснить только тем, что он вос­стает не на людей, а на Бога. Если Раскольников не верит Богу, то это нисколько не значит, что он действительно сомневается в Его существовании, хотя и высказывает та­кое сомнение на зло себе и Небу в разговоре с Соней. Од­нако, подлинные, настоящие атеисты не молятся и, замыслив злое дело, не просят Бога, подобно Раскольникову, избавить их от наваждения. Нет, не в существование Творца Небесного не верил Раскольников, но в Его милосердие и справедли­вость. Он возжелал подменить собственной справедливостью несовершенные для него решения Божественного Промысла и, самообожествившись, отошел от Бога. Поэтому его доб­рые поступки и жалость к людям не спасают его: они без­благодатны.

Выйдя от Мармеладовых, Раскольников воскликнул: «Ай да Соня! Какой колодезь однако ж сумели выкопать! И пользуются! Вот ведь пользуются же! Поплакали и привык­ли. Ко всему-то подлец-человек привыкает!»

Он задумался.

—- Ну, а коли я соврал, — воскликнул он вдруг неволь­но, — коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род т. е. человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные и нет ника­ких преград и так тому и следует быть».

Итак, все, что пока вынес Раскольников из Мармела- довских недр, стало для него лишним (поводом к оправданию богоборческого лозунга: «Все позволено». Черт трудился не­даром!

Ни одного слова нельзя пропустить у Достоевского. Он и тут роняет свое замечание, не придавая ему как будто осо­бого значения. Раскольников, — говорит он, — «воскликнул вдруг невольно». Почему «невольно»? Да потому, в данном случае, что еще задолго до «пробы» Раскольников был одер­жим и вот теперь заговорил его устами дух глухой и немой, вселившийся в него.