Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Флюиды, исходившие от залегшего в своей клетушке Раскольникова, возвращались теперь к нему в письме, обе­щая скорую встречу с Лужиным. Сверх того, в письме гово­рилось о вполне реальном земном существовании Свидри- гайлова, вызванного из преисподней злой волей самого Рас­кольникова. О потусторонней сущности Свидригайлова речь будет впереди, здесь же скажу только, что, по замыслу До­стоевского, он очутился возле Дуни как двойник Расколь­никова и, одновременно, как ее собственный двойник, не­сущий в себе все, что было в ней греховного. У Дуни та же душевная суть, что и у Раскольникова, но только в жен­ственном преломлении; оттого и главный двойник у них тот же.

По прочтении письма, «он прилег головой на свою тощую и затасканную подушку и думал, долго думал... На­конец, ему стало душно и тесно в этой желтой каморке... Он схватил шляпу и вышел... Путь же взял он по направле­нию к Васильевскому острову через В-ой проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги...» (Подчеркнуто мною. — Г. М.)

Эта прогулка была переломным, внутренне все поре­шившим моментом. Оттого и шел Раскольников, не замечая дороги и в то же время куда-то торопясь, как будто не бес­цельно. Он прислушивался к тому, что творилось в его глубине, к внутреннему спору голосов, к несогласованным душевным движениям, к неведомому глубинному брожению в душе, силящемуся что-то породить и вывести наружу — осуществить это «что-то» вовне, в мире конкретных явле­ний. Раскольников еще ни разу в жизни не видел Свидри- гайлова и ничего не знал о его существовании до получения письма от матери. А между тем, «Свидригайлов» был те­перь тут в самом Раскольникове и пытался подать о себе весть в явленных признаках, в земных символах.

Адам расколот грехом, как и мы — первичные адамовы частицы. Раскольников — представитель Адама — так же расколот. Его живые частицы смутно, слепо, но упорно ищут воссоединения между собою и с ним, влекутся к нему — своему постоянно взрывающемуся средоточию, попере­менно их притягивающему и снова отталкивающему от себя. Внутреннее «я» Раскольникова, подготовляющее и вызываю­щее события и встречи, знает, куда оно сейчас направляется и кого не дойдя до цели, встретит. Но ничего не ведает об этом внешнее рассудочное «я». Вызванный из жизненной бездны злыми умыслами самого Раскольникова, его двойник — Свидригайлов — крепко изнутри сцеплен теперь с ним. Раскольников увидит и встретит то, что его внутреннее зна­ющее «я» определит единым словом. Это слово — ключ к тайному значению надвигающейся встречи. Она вот-вот сейчас неминуемо произойдет.

Раскольников шел и думал о полученном письме. Мать извещала его о Дунином решении выйти замужа за Лужина, вульгарного дельца, скрягу и пошляка, в довершение вся­ческой мерзости, «разделяющего убеждения новейших по­колений наших». Цель такого решения была ясна: Дуня хо­тела помочь материально брату и матери. Гордость и само­любие Раскольникова и кровная привязанность к сестре это­го принять не могли. К тому же, он чувствовал, что жерт­венный порыв Дуни порожден затаенной гордыней и, быть может, не сознанным ею самою скрытым презрением к лю­дям. В намерении сестры Раскольников узнавал себя. Ведь не все ли равно, на какой образец бросать надменный вызов Богу/ И не все ли равно, каким путем овладевать усколь­зающей жизнью — убийством или самоубийством узако­ненной перед людьми проституцией? Раскольников понимал, что по выходе замуж за Лужина Дуне «чистоту наблюдать» придется, ту особую чистоту, какую, по горестному заме­чанию Мармеладова, приходится наблюдать Соне в ее ре­месле, «а, может быть, даже и хуже, гаже, подлее, потому что у вас, Дунечка, все-таки на излишек комфорта расчет, а там просто-напросто о голодной смерти дело идет».