Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Раскольников слушал Мармеладова «напряженно, но с ощущением болезненным». Рассказу Мармеладова внимал еще и «народ» — страшная, самой жизнью подстроенная па­родия на хор из древнегреческой трагедии. Это «народ» со­стоял из хозяина распивочной, двух прислуживающих маль­чишек, сидевшего за пивом, по виду мещанина, его сильно захмелевшего товарища с седою бородою, в сибирке и, во­шедшей с улицы «целой партии пьяниц уже и без того пья­ных». Мармеладов смотрел на всех, за исключением Рас­кольникова, «с оттенком некоторого высокомерного пренеб­режения, как бы на людей низшего положения и развития, с которыми ему нечего говорить». Такое высокомерие нисколь­ко не противоречило неподдельному глубокому смирению Мармеладова. Не людей презирал он, но их духовное неве­дение, пустоту, образовавшуюся там, где подобает быть стра­данию. По мысли Иннокентия Анненского, Христос прихо­дил на землю ради существ, духовно родственных Мармела- дову. Не народное соборное начало, столь дорогое сердцу Достоевского, присутствовало в распивочной, но проявлял себя там безбожный коллектив. И вот человек, в его пороч­ности отмеченный Богом, в свою очередь отмечает и привет­ствует лишь злоумышленника, сознательно преданного ду­ховному бунту. Но ведь если Христос действительно прихо­дил на землю ради мармеладовых, то для того и накопляет­ся их мучительный опыт, чтобы стать живым посредником между Богом и отвергшим Голгофу самоутвердившимся зло­деем.

Лицо Мармеладова было отекшее от постоянного пьян­ства, желтое, даже зеленоватое, «с припухшими веками, из- за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевлен­ные красноватые глазки. Но что-то было в нем очень стран­ное; во взгляде его светилась как будто даже восторженность, — пожалуй, был и смысл и ум, — но, в то же время, мелькало как будто и безумие».