Асса и другие произведения этого автора. Книга 3. Слово за Слово

Таким же незабываемым театральным откровением была для меня «Васса Железнова, первый вариант» Толи Васильева. Мне вдруг показали, что «чистого кино» и «чистого театра» может быть неизмеримо больше чем двадцать секунд: эти мгновения, если вдруг повезет, могут длиться даже часами, если речь идет о театральном сочинении кого-то, природно ощущающего саму гениальность «игрушки театра». Помню часы странного оцепенения, испытанного мной на одном из первых спектаклей «Идиота» с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским в БДТ. Вот и у Васильева в малом зале Таганки на меня покатили волны театрального опьянения, ослепления: и голубятня вдали, и живые голуби, и обалденная, незабываемая Алла Балтер в невероятном и нелепом желтом пальто, в черной мужской шляпе, и безумная шляпа эта на даме «у Горького» вроде как ни к селу, ни к городу, а тут еще серебряный звук трубы Луи Армстронга (он-то к «Вассе» вообще для чего приляпан?!), и кто-то кого-то швыряет на стол — повод не помню, да и не важно, — и женское тело, распростертое поперек стола, и все это к тому же в нескольких метрах от места, где ты сидишь…

На всю жизнь я запомнил театральный кусок из учебной постановки на «площадке» (кажется, на 2-м курсе) студента нашей мастерской Рашида Нугманова, будущего постановщика «Иглы» с покойным Витей Цоем. Рашид показывал вроде бы «Кроткую» Достоевского, играл сам. Во всю ширину сцены в аудитории был поставлен непокрытый скатертью длинный стол, слегка наклоненный к зрителю. На столе стояли разные бытовые предметы, надтреснутая чашка с блюдцем, кувшин молока. Слов не помню, ситуацию забыл. Помню только и никогда не забуду, как Рашид наливал себе по ходу дела молока в чашку, делал несколько глотков, стакан с остатками молока ставил на стол. Потом лез в карман сюртука, доставал оттуда спичечный коробок и, приложив к уху, долго слушал. Зритель затихал до обморока и в страшной тишине слышал доносящееся сухое царапанье кого-то о что-то. Рашид убирал коробок в карман, остаток молока из чашки сливал в щербатое блюдечко с изображением розового цветочка, опять доставал коробок и опять слушал (лицо его при этом не выражало, кроме сверхнапряженного внимания, ровным счетом ничего); наслушавшись, он осторожно лез в коробок, доставал оттуда плененную живую муху. Аккуратнейшим образом на наших завороженных глазах осторожно отрывал ей одно крылышко и несколько лапок, бросал в блюдечко с молоком и вместе со зрителем, видевшим происходящее во всех мельчайших деталях, наблюдал: что будет дальше? Муха, предпринимая героические усилия не утонуть, сначала долго тащилась, барахтаясь, переваленная, как Чапаев, на один бок, по поверхности молока к краю блюдечка — по случайности именно к тому, на котором изображена была розочка; героически, несколько раз обрываясь опять в молоко, выкарабкивалась наконец по розочке на край блюдца, оттуда падала на темную поверхность стола, кособоко волокла изуродованное свое туловище куда-то в сторону, но без лапок и без крыла передвигаться могла только по кривой дуге, оставляя единственным оставшимся крылышком на поверхности стола четкий молочный след своего страданья.