Асса и другие произведения этого автора. Книга 3. Слово за Слово

Я все собирался в этой книжке исключительно злобно, откровенно и доказательно написать отдельную главу о плохих, по-настоящему очень плохих людях, встреченных мной в жизни среди колоссального множества других, по-преимуществу хороших, часто очень хороших, на худой конец, просто бессмысленных или никаких… Таких совсем уж поганых человеческих оторв встречено мной на сегодняшний день за целую жизнь, помоему, всего только три. Ну, может, четыре или пять. Действительно, все они были не только как бы какими-то недостаточно кондиционными людьми, все они были каким-то прямо нечеловеческим, просто-напросто свинским говном. И если бы я взялся их здесь описывать, уж поверьте, мне было бы что изобразить хотя бы в память великого Иеронима Босха. А потом вдруг я понял — если начать описывать их по мере сил художественно, многогранно, не примитивно, злость уйдет, и их присутствие в книге, да и в самой моей жизни, станет просто некоторым славным драматическими обертоном, вполне толково усложняющим главную тему — тему верной любви и хорошей дружбы.

Для Чехова, каким я его понимаю, своеобразная прекрасность поганой человеческой вши не уступает по значению прекрасности ночной грозы или тихого осеннего дождя. Это, кстати, удивительно хорошо понимали художники, с которыми я работал в театре и кино над его вещами. Главное, чего мы вместе добивались, — создать атмосферу ошеломляющей красоты Божьего мира. Когда впервые привезли и стали развешивать по колосникам мастерски написанные Левенталем задники во все зеркало сцены, изображающие всего лишь несколько среднерусских пейзажей — полдневный, предзакатный, ночной, рассветный, осенний и пейзаж только начинающейся зимы, — тут же слегка «засфуматили» их тюлями, сделали первые прикидки света (и сам Левенталь, и тонкий художник по свету Ремизов — замечательные мастера в этом деле), я совершенно ошалел от того, как это прекрасно. В этих шести или восьми задниках сконцентрировалась лучшая пейзажная живопись России. Счастливым моим глазам предстала роскошная театральная энциклопедия первых живописных десятилетий XX века, начиная от мирикусников, — были тут и Добужинский, и Остроумова-Лебедева, и Сапунов, и Судейкин, и, позже, гениальный Крымов, — любовно собранная антология красоты, которую групповым сверхусилием добыло в России великолепное поколение художников.