Асса и другие произведения этого автора. Книга 3. Слово за Слово

Из этих причудливых сплетений любви, ненависти, страха, горя, самоценных и цельных в своей сложной связи друг с другом, внезапно соединяющихся и тут же расплетающихся в миллионе сочетаний, как эта листва под ветром, непостижимых, не поддающихся разгадке, и вырастает цельное, таинственно-магическое древо жизни, в которую тебя вне твоей воли вытолкнули и вне твоей воли и заберут. Разве не нелепо навязывать всему этому какую-то нравственную оценку, пытаться трактовать?.. Мы, что ли, все это придумали? Но мы столь развязно, нагло, бессмысленно, бездарно ведем себя в этом тишайшем, ласковейшем из миров, что только диву даешься многотерпенью Господа.

Все это я и понимаю под «неоклассикой». То, что возвращает нас к торжественной и величественной норме Божьего замысла. К той самой спасительной гениальности нормы. В том числе и нормы жизни в России. Толстой, Чайковский, Сапунов, Сомов, Врубель, Москвин, Виго, Сара Мун, Ахматова, Апдайк, Кароян, Башмет даруют, пусть на короткое время, за которое к тому же потом тяжко и дорого приходится расплачиваться, ощущение возможности и необходимости обретения некоей абсолютной гармонии. Наверное, это своего рода жизненный наркотик, но он дает ощущение непризрачного счастья, у тебя вдруг сходятся концы с концами, на какое-то время ты становишься нормален, ты в ладу с самим собой, с Богом, с близкими, с природой, и потому потом так страшно уходить из этого лада в чудовищный разлад, развал ежедневной бытовой жизни, в страшное таинство смерти. Начинается то, что наркоманы называют ломкой. Это тяжело, многие не выдерживают. После погружения в «норму» возвращаться в мир, где спешно нужно достать откуда-то сотню долларов на жизнь и сотни тысяч на постановку, — все это выматывает душу, понимаешь, что живешь на износ. Но, вспоминая эти самые памятные секунды «чистого кино», «чистого театра» или «чистой жизни» мы вновь прикасаемся к Божьему замыслу, даже пытаемся самонадеянно хоть в чем-то постигнуть его. Из этих самых секунд складываются потом те самые пятнадцать минут «настоящей жизни», в целой твоей многолетней жизни, о которых говорил Гёте, истинных, драгоценных, редких, про которые можешь сказать, что ты жил.