Великая эпидемия: сыпной тиф в России в первые годы советской власти

Интересно, что если в 1920 г. ситуацию вроде бы, согласно официальным сведениям, взяли под контроль, путники, передвигавшиеся на поездах в 1920–1921 гг., как будто не находят различий. Социолог Питирим Александрович Сорокин оставил мемуары о поездке в Тамбов в январе 1921 г., где он рассказывает, что чем дальше от Москвы, тем страшнее становилась картина. В поезде, рассказывает будущий великий социолог, было только две лопаты, и пассажиров заставляли расчищать снег перед поездом. Чем дальше двигался поезда, тем более усиливался голод. «Многих свалил сыпняк — и все время смех и речь в горячечном бреду, стоны и крики, божбы и матерная брань смешивались с завыванием ветра. В той ночной тьме, в поезде, полном больных и умирающих, пожираемых вшами, мне предстал настоящий ад. Когда поезд добрался в конце концов до следующей станции, больше десятка тифозных больных были оставлены умирать на платформе. У всех поселков на пути между Богоявленском и Козловом я видел трупы, сложенные, как дрова в поленницы»[188].

Эта фигура речи — сложенные, как дрова, тела — штабелями — присутствует во многих воспоминаниях. Путешествующие в это время по России американцы вообще писали, что гробов практически не видели, умерших детей могильщики заворачивали в саваны, но часто — раздетые скрюченные тела просто складывали в стороне. За таким описанием кроется еще и полное признание того, что стоимость человеческой жизни — ничто, она не дороже бревна. Сыпняк сделал смерть частью привычной повседневности, а мертвые тела людей в городах становились обычным зрелищем. Сыпняк превратил смерть человека в обыденность.