Первая гражданская война в Риме

Положение становилось для защитников Рима все более трудным. В этих условиях Помпей Страбон решил возобновить переговоры с осаждающими. Он, как пишет Граний Лициниан (21F), «хотя и видел, что сенат враждебно относится ко всем изгнанникам и в особенности к Цинне и его намерениям, тем не менее предложил принять отправленных Цинной послов, обеспечив им безопасность (tuto reciperentur), и тайно обсуждал свои планы с Цинной, скрывая это от Октавия». Темой переговоров был, вероятно, вопрос о доле власти Помпея в случае его перехода на сторону осаждающих, однако детали неизвестны. По мнению М. Гельцера, командующий пиценской армией добивался отстранения Мария, желая занять его место в лагере противников сената (Geizer 1942, 19). Если это так, то он был слишком наивен: Марий пользовался таким влиянием, что рассчитывать на его отстранение путем тайного соглашения не приходилось. Вполне возможно, впрочем, что Помпей добивался сохранения за собой «лишь» проконсульства и командования пиценской армией. Не исключено, что переговоры могли закончиться каким-то позитивным результатом. Однако началась эпидемия, которая унесла жизни, если верить источникам, 11 тысяч солдат Помпея и 6 тысяч — Октавия[474].

По-видимому, именно тогда в лагере Помпея Страбона произошло то, о чем рассказывает Плутарх в биографии его сына. Некий Луций Теренций, контубернал юного Помпея[475], подкупленный Цинной, должен был убить сына полководца, а его сообщники намеревались поджечь палатку Страбона. Но юного Гнея вовремя предупредили, и покушение не удалось — его собственную палатку изрубили мечами, но Гней заранее покинул ее, а у палатки командующего была поставлена надежная охрана. Между тем «в лагере поднялась суматоха, и воины, горя ненавистью к своему полководцу и подстрекая друг друга к мятежу, начали разбирать палатки и браться за оружие. Сам полководец, испугавшись шума, не выходил из палатки. Напротив, Помпей открыто появился среди воинов, с плачем умолял их не покидать отца и, наконец, бросился ничком на землю перед воротами лагеря. Там он лежал и, проливая слезы, просил уходящих воинов растоптать его ногами. Воины, устыдившись, возвращались, и таким образом все, кроме восьмисот человек, изменили свое намерение и примирились с полководцем» (Plut. Pomp. 3).

Этот рассказ вызывает немало вопросов. Почему воины, только что расправившиеся с Помпеем Руфом, который должен был перенять командование у их полководца, вдруг стали испытывать к последнему ненависть (μισεί του στρατηγού)? Почему Помпей Страбон, прошедший через множество сражений, спрятался в палатке, испугавшись шума (ό μεν οΰν στρατηγός ού προήει δεδιώς τον θόρυβον)? Неужели в суматохе уговоры младшего Помпея могли быть услышаны несколькими тысячами воинов? Да и имела ли место вообще попытка убийства полководца и его сына?