Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

Русское общественное мнение, возмущенное секретностью его переговоров, не знало того, что Извольский и по форме переговоров, и по их содержанию продолжал традицию секретных соглашений между двумя императорами по балканскому вопросу, а именно Рейхштадскому (1876)[191] и Будапештскому (1877), на основании которых Россия соглашалась с требованием Австро-Венгрии о недопущении создания большого славянского государства на Балканах, а также на австрийскую оккупацию только что освободившихся от турецкого ига Боснии и Герцеговины. В свою очередь, по этим же соглашениям, Россия получала право вернуть себе юго-западную Бессарабию, отторгнутую по Парижскому договору 1856 г. Эти соглашения были приняты русским царем (Александром II), во-первых, потому, что эти территории ранее принадлежали Турецкой империи, а теперь стали в государственном отношении, так сказать, бесхозными; во-вторых, потому что Сербии как независимого государства вообще еще не существовало, а собственных интересов в Боснии и Герцеговине у России не было, тогда как для Австро-Венгрии эти земли представляли жизненный интерес.

Однако Сан-Стефанский договор, подписанный уже упомянутым гр. Игнатьевым, завершив русско-турецкую войну 1877–1878, на крыльях русской победы, вопреки прежним секретным соглашениям, дал Боснии и Герцеговине автономию, что вместе с другими статьями договора вызвало резкий протест со стороны Англии и Австро-Венгрии и привело к Берлинскому конгрессу 1878 года. Берлинский конгресс, на котором Бисмарк выступил в роли посредника, пересмотрел соглашение, признал оккупацию Боснии и Герцеговины Австрией и в компенсацию сербам признал создание Сербского независимого государства. Как указывал академик М. Покровский, специалист по истории русской и европейской дипломатии, все, чего хотели Британия и Австрия на Берлинском конгрессе, это выполнение Россией русско-австрийской конвенции от января 1877 года. Со времени оккупации Босния и Герцеговина стали формально австрийскими провинциями, и Россия в 1881 году «формально согласилась на аннексию».[192] Но российская общественность, негодовавшая по поводу «ущербного» Берлинского договора и «предательства» со стороны Австрии и Германии, этого не знала, так как соглашение держалось в строжайшем секрете.[193]

По словам Ливена, именно громко выражаемое славянофильское негодование русского общества перед лицом вынужденной уступчивости русского правительства на Берлинском конгрессе убедило Бисмарка подписать Двойственный союз с Австро-Венгрией, обязывающий Германию защищать Габсбургскую империю от русской агрессии.[194]

Однако события вокруг Берлинского конгресса показали, насколько теория славянского православного единства оказалась идеологической выдумкой. Сербы, раздраженные тем, что Россия поддержала болгар в их конфликте, перекинулись на сторону Вены, а сами болгары, взбунтовавшись против российского достаточно авторитарного патронажа, «выбрали себе в монархи немца, который в дополнение к своему католичеству был еще и бывшим австрийским офицером».[195]

С точки зрения же министра Извольского уже в XX веке, по роду службы знавшего про секретные соглашения между Росией и Австрией, важнее было сохранить мир с уже состоявшейся коалицией Австрии и Германии, чем рисковать войной с ними, идя на поводу у великодержавных стремлений Сербии, претендовавшей на эти провинции на основании того, что там проживает много сербов. Как стало ясно из последующей истории Боснии и Герцеговины, ни та ни другая совсем не стремились войти в состав Сербии и даже Югославии и при первой возможности из нее вышли, что и показывает современная карта бывшей Югославии, с независимой федерацией Боснии и Герцеговины.[196]

Для политики же Сазонова, преемника Извольского на посту главы МИДа, в этом качестве, между прочим, тоже знавшего про эти секретные соглашения или же обязанного знать, именно «право» Сербии на Боснию и Герцеговину и «противозаконная» их аннексия Австрией превратились в главную официальную причину раздора между Россией и центральными державами. Это-то право и стало принципиальной основой его политики, с его решимостью не идти с Австро-Венгрией и, следовательно, и с союзной с нею Германией, в этом вопросе ни на какой компромисс. Сазонов говорит об этом и в своих объяснениях с германским императором.