Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
- Кира, - я слышу мягкую поступь за своей спиной. Он крадется ко мне как к дикому зверьку - недостаточно опасному, чтобы всерьез бояться его, но достаточно затравленному и отчаявшемуся, чтобы соблюдать предосторожности.
И это становится для меня последней каплей! Я ненавижу его за эту жалость, за эту мягкость, за голос этот его утешающий, ласкающий, уговаривающий! Хватаю первую попавшуюся вещь с тумбочки, разворачиваюсь, кричу:
- Съебись, Миронов! Слышишь? - и швыряю. Это что-то пролетает возле его головы - немножко, совсем немножко мимо, - и, ударившись об стену, взрывается осколками. Они сыпятся на кафель - частый-частый перезвон.
Антон останавливается - он удивлен. Я же в это время ощущаю, как на меня накатывает липкий, ледяной ужас. Что бы было, если бы я попал? Убил бы его, изуродовал? Так бы отплатил за всю доброту, за его терпение?
- Пр-рости, - произношу одними губами. Антон вряд ли слышит; он оборачивается, смотрит на стеклянную крошку, в которую превратился стакан. Только мгновение он колеблется, а потом вновь делает шаг вперед - один-единственный. Я выставляю вперед ладонь, произношу: - Нет. Уйди. Пожалуйста. Я… я скоро.
Антон поджимает губы, отрицательно качает головой и - вопреки своему жесту - разворачивается и выходит в коридор. Дверь он за собой закрывает.
Я медленно, будто во сне, подхожу к осколкам, вновь падаю на колени. Сгребаю стекло в пригоршни - оно впивается в ладони, некоторые осколки, те, что побольше, глубоко разрезают кожу. Я как преступник, заметающий следы преступления. Правда получается у меня откровенно плохо: на пол теперь падают и кровь, и слезы. Я сжимаю руки в кулаки - стекло хрустит в ладонях. Мне больно, но все же не настолько, чтобы забыть - я только что подверг риску человека, которого люблю. Я ложусь на мокрый, грязный пол, сворачиваюсь в позу эмбриона, прикусываю костяшки пальцев - даже здесь кровь, надо же? - и меня накрывает истерикой.
***
Я не знаю, сколько проходит времени. Может, десять минут, а, возможно, целый день. Я опустошен: из треснувшего зеркала на меня глядит нечто ужасающее - опухшая, зареванная морда, синюшные губы, следы крови и блевотины на футболке. Я смотрю на себя будто со стороны и не испытываю ровным счетом ничего. Разве что легкое, фантомное удивление: я все еще жив? А раз жив, то нужно что-то делать…
Я двигаюсь словно заведенная кукла. Медленно стягиваю грязные, провонявшиеся шмотки и, ступив в душевую кабинку, до упора откручиваю кран. Вода ледяная! На несколько секунд у меня выбивает воздух из легких, а потом становится легче: по крайней мере, я больше не сомневаюсь, что жив. Вскоре у меня зуб на зуб не попадает, я выхожу, вытираюсь кое-как - ладони кровоточат, многие осколки так и остаются под кожей. Быстро накидываю отцовский халат, старательно отводя взгляд от своего отражения в зеркале - хватит мне на сегодня впечатлений. Чищу зубы, кое-как приглаживаю волосы - всеми возможными способами оттягиваю момент встречи с Антоном.
Почему он ушел? Да, я попросил его, но ведь я и раньше десятки раз что-то просил, требовал, уговаривал, а Миронов все равно поступал по своему усмотрению. А тут даже слова не сказал… Противно ему стало? Или, может, он запоздало понял, что я неконтролирующий себя агрессивный мудак и сбежал от греха подальше? В квартире ли он еще? Или ушел в школу? Вовсе решил вернуться домой? От последнего предположения что-то тоскливо скребется внутри.
Но от того, что я продолжу прятаться в ванной ничего не изменится - и я решаюсь. Мои ноги настолько заледенели, что линолеум в коридоре кажется восхитительно горячим. Я обуваю старые, потрепанные тапочки, туже затягиваю пояс на халате и, шаркая, словно старичок, плетусь в кухню.
Антон стоит возле окна. Я рассеянно замечаю, какое свинцовое, тяжелое небо - скоро снег, наверное, повалит.
- Ты не опоздаешь в школу? - спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу. Антон смотрит на меня - долго и пристально; я с горечью замечаю, как он осунулся за последние дни. Нелегко ему со мной, ох, нелегко…
- Я не иду, - отвечает он и, не давая мне возможности возразить, спрашивает: - Что с руками?
- Да так, - дернув плечом, отмахиваюсь я. Непроизвольно сжимаю ладони в кулаки, пытаясь скрыть от его внимательных глаз порезы. Но делаю только хуже - мое болезненно перекошенное лицо выдает меня с потрохами.
- Покажи, - требует Антон. Я покорно демонстрирую руки - что уж теперь скрывать?
- Случайно получилось, - бурчу себе под нос. Антон недоверчиво приподнимает брови, но молчит. - Я уже обработал, не переживай.
- Помыл? - хмыкает он. - Это не годится. В тебе стекла, Краев, как в чайном сервизе. Подожди, я возьму аптечку.
- Нет! Ты этого делать не будешь!
Миронов, что же ты творишь? Ты дышишь со мной одним воздухом, ешь из одной посуды, спишь в одной постели, наблюдаешь, как меня выворачивает наизнанку, а теперь еще и раны мои обрабатывать намереваешься? Когда же у тебя проснется чувство самосохранения? Банальное отвращение, в конце концов?
- Значит, поехали в больницу. Ты же понимаешь, что так это нельзя оставлять, Кирилл?
- Я все сделаю сам.
- Каким образом? Зубами? - Антон устало вздыхает и, помолчав, добавляет уже совсем тихо: - Ты прости меня, я, наверное, навязываюсь…
О чем ты, Миронов? О чем?! Мне хочется смеяться - это нервное, видимо. Если бы не ты, Антон, я бы не справился. Если бы не ты, я бы больше никогда не ощутил себя живым.
- Там, в аптечке, медицинские перчатки. Надень.
Антон не переспрашивает, не уточняет - соображает он быстро. Кивает, молча уходит за аптечкой, а я тем временем тяжело опускаюсь на шаткий табурет возле окна. Во дворе мальчонка, смешно шагая, будто пингвин, наматывает круги вокруг снеговика. С ним рядом мужчина - наверняка отец - он обматывает шею снеговика своим шарфом, потом подхватывает сына на руки. Ребенок, кажется, смеется… Я отворачиваюсь, потому что черная зависть разливается где-то в груди, жжется болезненно. Отец для меня - это символ счастья. Будь он жив, моя бы судьба была другой.
Возвращается Антон. Сосредоточенный, серьезный настолько, что мне не удается сдержать улыбку.
- Что? - Антон недоуменно хмурится.
- Приступай уже, - отмахиваюсь я. Протягиваю руки, украдкой наблюдая, как Антон переставляет стул к окну, натягивает перчатки - настоящий врач, только халата и маски не хватает. Он осторожно касается моих ладоней, и меня сковывает всего - от макушки до кончиков пальцев.
- Кира, - немного осуждающе произносит Антон. - Что же ты? Ладно, потерпи немного, хорошо?
Я пытаюсь кивнуть, сказать - сделать хоть что-нибудь! - но мое окаменевшее, будто парализованое тело не хочет слушаться. Антон, впрочем, не смотрит мне в лицо: он сосредоточен на руках.
Я чувствую боль. Не столько физическую, хотя и ее тоже. Но боль внутри хуже в разы - осколки оттуда не достанешь пинцетом, не обеззаразишь антисептиком и не перебинтуешь кровоточащие раны. Антон Миронов все еще со мной - это он сейчас сосредоточенно хмурится. Он готовит, убирает, ходит по магазинам. Это он будет отмывать в ванне кровь и собирать осколки. Это он выносит мой скверный характер и делает вид, что и не помнит вовсе, как совсем недавно, я, словно никчемная истеричка, кидал в него тем, что под руку попадется. И я испытываю боль - оттого, что он проводит этот морозный день на маленькой кухне в моей компании. Оттого, что рядом с ним моя неполноценность приобретает особые, уродливые формы.
Еще во мне бушует страх - чем меньше боится Антон, тем сильнее боюсь я. Может, таким образом соблюдается своеобразное равновесие? Он трогает меня - и его кожу от моей крови защищает только жалкая преграда медицинской перчатки. Я понимаю рассудком, что он в безопасности - настолько, насколько это вообще возможно в непосредственной близости от меня, но сердце мое все равно заходится в рваном, стремительном темпе. Антон для меня - символ самой жизни. Он выходит за пределы этой душной квартиры, у него впереди длинный и, я уверен, счастливый путь. Но пока жив я, над судьбой Антона все равно будут сгущаться тени. Его любовь и забота, его милосердие ко мне всегда будут угрожать его благополучию.