Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

В таких представлениях дезертирства как национального жеста риск, присущий дезертирству, сознательно скрывался. Однако отдавать себя в руки врага было нелегко. Если товарищи или начальство узнавали о намерениях потенциального дезертира, последствия для него оказывались крайне серьезными. Но даже враг не всегда хорошо относился к тем, кто сдавался. Многочисленные свидетельства рассказывают о том, как итальянских дезертиров русские встречали объятиями, дарили им папиросы[247]. Однако в иных случаях попытка сдаться русским, бросив винтовку и побежав на врага с поднятыми руками, заканчивалась не столь счастливым образом — немедленным убийством перебежчика[248]. Не помогал дезертирству и тот образ, который сложился в Европе о русских — и о казаках в частности — как о жестоких и бесчеловечных людях. Именно так их изображала австрийская военная пропаганда, и это, конечно, не побуждало к бегству[249].

Вне сомнения, что у итальянцев, как и среди других национальных групп, бывали случаи убежденного и сознательного дезертирства по национально-политическим причинам. Джузеппе Пассерини сухо отметил в своем дневнике, что «игры с Австрией закончились»: 15 июня 1916 г. во время боя, вместо того, чтобы отступать вместе с товарищами, он остался в окопе, чтобы дождаться прихода русских и им сдаться. Окончание его «игр» с Австрией ознаменовало первый шаг добровольного пути к Италии, продолженного во время его плена в России[250].

Не было недостатка и в тех, кто уже с момента ухода на фронт поставил своей целью бегство. Таков случай Эудженио Лауренчича из Триеста, католика, выступавшего против войны, который в январе 1915 г. уезжая с люблянского вокзала в Карпаты, объявил своим знакомым, «что у него нет задатков воина и что при первой возможности он сбежит». Он также заставил жену и сестру отдать ему все их сбережения, сказав, что они понадобятся ему при побеге. Уже на третий день пребывания на фронте он воспользовался отправкой в патруль, чтобы сдаться русским вместе с небольшой группой однополчан[251]. Его решение было принято до того, как он пережил военный опыт, но чаще в основе намерения сдаться лежала травма войны, стремление избежать страдания, причины которых не были поняты или приняты командирами. Так, Альфонсо Каццолли уже в первую ночь, проведенную в окопах под непрекращающимся огнем противника, решил покончить жизнь самоубийством: но затем «при мысли о моих близких, я бросился на колени и, запустив руки в волосы, пролил потоки слез»[252].