Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Несмотря на важность этого явления, пленение долгое время страдало от маргинализации как в коллективной памяти, так и в историографии[274]. Когда война закончилась, бывшим пленным нечего было рассказать о себе героического. Даже если они сражались на стороне победителей, их личная история оказалась под знаком поражения. Иные возвращались домой спустя годы после окончания войны, к глубоко изменившимся реалиям, возможно, обретая личину граждан новых государств, рожденных в результате распада великих многоэтнических держав. Дезориентированные и разочарованные, они редко встречали тот теплый прием, которого так ждали. Гораздо чаще они ощущали отстраненное раздражение тех, кто хотел навсегда забыть о войне и кого насильно возвращали вспять из-за этих поздних возвращений.

В последующие десятилетия в коллективной памяти оказалось достаточно места для превознесения павших соотечественников, но не для признания страданий тех, кто пребывал вдали от фронта и кого многие считали своего рода предателями. Клеймо труса или возможного дезертира было отпечатано на образе пленника еще во время войны. Итальянские военнопленные в Австрии и Германии не получали никакой поддержки со стороны военных и политических властей Рима, которые отказывались посылать им необходимую продовольственную помощь. Таков был способ наказать тех, кто, возможно, добровольно уклонился от войны, но, прежде всего, способ воспрепятствовать дезертирству в будущем, показав солдатам, что альтернативой жертвам в бою является смерть от лишений в лагере для военнопленных[275].

Феномен плена содержал в себе многие элементы тотальной войны. Пленение не исчерпывалось печальным индивидуальным опытом людей, но приобретало важное военное, экономическое, социальное значение — для внутренней безопасности, внешней политики и национального вопроса[276]. Для воющих стран, в первую очередь Австро-Венгрии, пленение солдат приняло такие масштабы, что представляло собой серьезную военную проблему. Почти треть всех мужчин, мобилизованных империей, попала в руки врага, всего около 2,77 миллиона солдат[277]. Лишь Россия потеряла большее количество пленных (3,4 миллиона), но это, учитывая огромное население, находившееся в распоряжении царского правительства, составляло «только» пятую часть от общего числа призванных. В условиях повсеместной острой нехватки людей военнопленные вскоре стали рассматриваться как ценный резерв рабочей силы, который можно было использовать в разных секторах экономики.

В то же время они представляли собой совершенно неожиданную организационную и управленческую проблему, к которой правительства обеих коалиций оказались неподготовленными. Они были вынуждены создать обширную сеть лагерей, чтобы обеспечить военнопленным обращение, предусмотренное Гаагской конвенцией 1907 г., подписанное почти всеми странами, вовлеченными в конфликт. Система содержания пленных сопровождалась сложной организацией контроля и изоляции, отделявшей их от местного населения. На международном уровне пленные становились заложниками в руках врага, используемыми как орудие давления и шантажа. Если нация считала обращение со своими солдатами, захваченными врагом, неадекватным, она обычно реагировала, принимая ответные меры против пленных этой страны, с эскалацией репрессий, что приводило к резкому ухудшению условий жизни всех пленников.