Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Когда Раскольниковым всецело овладела гордыня, и за­вершилась в нем скрытая, злая и длительная подготовка, то начали исподволь поступать наружу, образовываться вовне предварительные жизненные завязи, теперь уже неизбежные, предрешенные внутри состоявшимся богоборческим бунтом. Еще зимою, задолго до роковой «пробы», некий студент По- корев сообщил Раскольникову адрес старой ростовщицы, «ес­ли бы, на случай, пришлось ему что заложить». Это ничего по виду не значащее сообщение было даже не почкой, а кро­хотным пупырышком, содержащим в себе, однако, последо­вавшие неотвратимые события. Месяца за полтора до «про­бы» Раскольников вспомнил про адрес старухи и решил от­правиться к ней, чтобы заложить имевшееся у него «малень­кое золотое колечко с тремя какими-то красненькими ка­мешками, подаренное ему при прощании сестрой на память». Не предвещали ли эти красненькие камешки своим цветом неизбежное пролитие крови? И не явилось ли само заложен­ное колечко звеном, связавшим Раскольникова со старухой, а потом, через сестру, с Свидригайловым — посланцем уби­той старухи? Я знаю, что такие вопросы могут показаться кое-кому нелепыми. Но, ведь, считал же Достоевский, что действительность фантастичнее всего. И не сказал ли это­го, задолго до Достоевского, неизменно трезвый, реалисти­чески настроенный С. Т. Аксаков. В своих «Записках об уже­нии рыбы», занятии, казалось бы, простом и наглядном, он говорит о двух необычайных случаях, приключившихся с ним при ловле окуней, и добавляет: «оба случая, иногда расска­занные мною не охотникам, не рыбакам, нередко возбужда­ли лукавые улыбки, в которых ясно выражалось, что мои рас­сказы годятся в известную книжку «Не любо, не слушай, а лгать не мешай», но ничего нет невероятнее истины и мудре­нее действительности».

Для Аксакова, человека бывалого и мудрого, — истина невероятнее всего, а Достоевский, проникая вглубь, видит духовные первопричины, обусловливающие и предрешающие эту невероятность. Прикрываясь утверждениями и Достоев­ского и Аксакова, я нахожу себе весьма надежную защиту от скептических возражений, хотя недальновидных, но ход­ких. Надо помнить, что Достоевский, описывая какой-нибудь предмет, никогда не вдается в детали даром. Более того, в спешно отмеченных деталях часто кроется у него потаенный смысл главнейших положений. Лишь тому, кто чрезвычайно медленно, шаг за шагом, слово за словом читает творения Достоевского, открывается бездонность его художественно­го живого мышления. Он научился понимать вещий язык предметов. Впрочем, в дальнейшем развитии событий роко­вая роль золотого колечка становится ясной внимательному читателю.