Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Тут я еще раз настойчиво отмечаю: мысль Достоевско­го — враг каких бы то ни было отвлеченностей, она трепетна, огненна, неотделима от подлинной жизни, от глубинных род­ников бытия, от того, что Ремизов очень удачно называет первожизнью. Мысль автора «Преступления и наказания» открывает доступ к сущному, ко всему нерасчленимому, не­разложимому, исключающему всякую абстракцию.

Миколка-красилыцик в романе-мистерии — основной символ всечеловеческой совести, уязвимой, терзаемой чув­ством первородного греха, совести падшего Адама, не помер- кающей в душах лучших людей, верующих во Всевышнего. Изойдя от Миколки, от безвестного красильщика, деревен­ского тяжелодума, возжелавшего принять на себя чужую ви­ну и судебную ответственность за зло, совершенное идейным злодеем, совесть мира навестит Раскольникова, отпавшего от солнца живых. Она предстанет перед убийцей сначала на­яву, приняв совсем не призрачный облик пригородного ме­щанина, «одетого в чем-то вроде халата, в жилетке, издали очень похожего на бабу» и, вслед затем, явится ему в сно­видении, под видом все того же мещанина, «с дряблым мор­щинистым лицом, с заплывшими глазками, глядящими угрю­мо, строго, с неудовольствием», и поведет преступника к месту преступления — в квартиру ростовщицы, хотя на вре­мя быть может, но все же восторжествовавшей над своим палачом. Там душе спящего Раскольникова раскроется неу­молимая потусторонняя реальность: бывшее жилище умерщ­вленной процентщицы окажется преображенным в немысли­мый, невероятный для рассудка, неизъяснимо жуткий бесов­ский притон, озаренный не то огромным круглым, медно- красным месяцем, глядящим прямо в окно, не то кровавым, явно инфернальным заревом. Этот неслыханный притон и был на самом деле какой-то страшной разновидностью той мытарственной области, куда так внезапно отправил Расколь­ников старуху с ее неутоленной на земле паучьей алчностью. Когда приходил он к ростовщице еще только на пробу, — о, как давно? может быть, миллионы лет прошли с той поры, так успело измениться все >и здесь и в его сердце, — то эта самая комната была ярко освещена заходящим солнцем. Раскольников навсегда запомнил, как в уме его, будто «нев­значай мелькнуло»: «И тогда, стало быть, так же будет солн­це светить». Он не ошибся — в день убийства солнце освеща­ло сквозь закрытые окна, и его, и топор, и старуху. Но теперь...