Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

— «Да о чем вы хлопочете? — неожиданно вмешался

Раскольников. — По вашей же вышло теории/

Кале^гак по моей теории?

А доведите до последствий, что вы давеча пропове- дывали, и выйдет, что людей можно резать...».

От идеи Раскольникова, выношенной им в комнату­шке, похожей на гроб, рукой подать до Лужина, Лебезят- никова и разговаривающего с офицером студента, пылкого проповедника социальной справедливости.

Оказывается, что только у офицера мозг в голове не набекрень, и всё расставлено там по своим местам. И уж это совсем не случайно/ Недаром всегда утверждал Досто­евский, что единственно на офицерах и чиновниках — явле­нии вполне у нас законченном и отшлифованном — дер­жится Россия.

«Убей и возьми ее деньги, — говорил студент, — с тем, чтобы с их помощью посвятить себя на служение всему че­ловечеству и общему делу; как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел?... Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более, как жизнь вши, тара­кана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила, чуть-чуть не отрезали.

Конечно, она недостойна жить, — заметил офицер, — но ведь тут природа.

Эх, брат, природу поправляют и направляют, а без того пришлось бы потонуть в предрассудках... Стой, я тебе задам еще один вопрос. Слушай/

Нет, ты стой; я тебе задам вопрос. Слушай/

Ну/

Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты сам старуху или нет?

Разумеется, нет/ Я для справедливости... Не во мне тут дело...

А по-моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости. Пойдем еще партию/».

«Не во мне тут дело». Но в ком же тогда? Или и здесь разделение труда — умному теория и проповедь, а практику воплощение теории — убийство? «Природу поправляют»... Но не слишком ли часто ее поправляют по образцу пьяного Миколки, истязующего старую лошадь, всю свою жизнь прослужившую ему — царю и поправителю природы? От Миколкиной «поправки» — «поправка» всероссийская: образ замученной лошади оказался пророческим символом истя­зуемой на наших глазах России. А оправдывающий лишь на словах убийство, быть может, вреднее самой старушонки­-процентщицы и того, кто пойдет и убьет ее. По крайней мере, так полагал Достоевский в своем творчестве. У него вина обрушивается всей своей тяжестью не на Смердякова, физически умертвившего Федора Павловича Карамазова, и не на Митю, крикнувшего в припадке гнева: «Для чего живет такой человек!», а на Ивана, теоретически, но по со­вести приговорившего собственного отца к смерти и пре­дательски уклонившегося от исполнения приговора. Сказав­ший себе по совести: «все позволено», должен на деле испы­тать духовную стоимость этого лозунга. Тогда для него откроется хотя бы искупительный путь на каторгу. Но оставшемуся в стороне от идеологически им же подготовлен­ного преступления выход один: сойти с ума. Болтливый сту­дент , конечно, не так тяжко виноват, как Иван Карамазов, и про его рассуждения Достоевский заметит только, что «это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им (Раскольниковым. — Г. М.) в других только формах и на другие темы молодые разговоры и мы­сли». Тут уже вина не личная, а вполне безличная, коллек­тивная, и про таких студентов следует сказать, что имя им