Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Искусство, в наивысших своих проявлениях, помогая нам высвободить наше знающее «я» из подспудных душевно- телесных давлений, встречается с религией. Но разница между ними остается великой: искусство неизменно восхо­дит к Прометею, оно насильственно похищает небесную иск­ру и являет лишь символы высших реальностей, тогда как религия действенно раскрывает подлинную реальную небес­ную правду. Творчество Достоевского ничего общего не име­ет с реалистичностью, в нем отражается инобытие потусто­ронних светлых и темных сущностей, постигнутых непосред­ственным опытом души, преданной всем превратностям су­ществования. Недостаточно, сидя в уютном углу, воображать себе тяготы и страхи войны, вшей, блох и клопов, поедающих людей на каторге, нужно самому очутиться и тут и там на равных основаниях с солдатом и каторжанином. Чтобы стать художником наивысшего склада, необходимо, как говорит Иннокентий Анненский, бесстрашно погрузиться в самую гу­щу жизни и тем убить в себе «бледного мечтателя», прячуще­гося в свою раковину от малейшего соприкосновения с неу­молимою действительностью.

Достоевский изведал на себе и каторгу и солдатчину. Он познал в общении с тюремными отверженцами внутреннюю, единственно сущую свободу, возможную и в цепях, а казарма собрала и привела в порядок его дотоле рассеянные мысли. Можно смело сказать: военное училище дисциплинировало Достоевского; последовавшее затем знакомство с Белинским и Петрашевским привело его к крайней распущенности, к душевному заболеванию, а крепость, острог и солдатчина излечили его. Но чтобы стать величайшим художником, по­надобилось Достоевскому встретиться на эшафоте, в ожида­нии расстрела, лицом к лицу со смертью, приблизиться вплот­ную, по выражению Пушкина, «к началу своему» и, благо­даря этому, увидеть все изначальное в жизни. Именно из этого особого, одному Достоевскому дарованного видения изначального, вырастает «Преступление и наказание», из познанной первожизни возникает иножизнь.