Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Недоступная рассудку внутренняя воля, как бы самим крайне напряженным чувством тоски и отвращения, привела его к этой распивочной. Достоевский обычно скуп на опи­сание наружных деталей; зато когда он задерживается на них, хотя бы на мгновение, они всегда открывают нам нечто чрезвычайно значительное и уж никак не внешнее. Следует даже сказать, что ничего внешнего у Достоевского не име­ется, и всё, что по первому взгляду кажется таковым, есть на самом деле инобытие духовных сущностей, их симво­лика, их отражение вовне. Вещи суть вехи, расставленные на жизненных путях и указующие нам направления, избран­ные нашей внутренней волей. Лестница, ведущая вниз, в подвальное помещение распивочной, показывала Расколь­никову, что ему предстоит сейчас спуститься в самого себя, сойти вглубь своей несчастной, грехом изъязвленной со­вести, и встретить своего невольного изобличителя и воз­можного спасителя. Но почему провиденциальная встреча Раскольникова с Мармеладовым должна была осуществиться именно в распивочной? Основной порок смирившегося в своей порочности Мармеладова — пьянство. Для кабацкого завсегдатая кабак — его второй дом, его греховная оболочка, вторая кожа, прилипшая к нему. Пьянство приводит Мар- меладова к мерзости запустения, к проживанию вместе с семьей в проходной комнате, лишь отражающей его душев­ное запустение, духовный сквозняк, предвестник ледяного инфернального ветра. Душа Раскольникова противопостав­лена этому холоду, она зажжена грехом, ей грозит пламя ада. Существования Раскольникова и Мармеладова пересе­каются, как черта вертикальная с чертой горизонтальной. Гордыня самоутвердила Раскольникова. Чувство и сознание своего бессилия перед властью порока ведут Мармеладова к смирению.

Раскольников сошел вниз. Тут Достоевский, с явным желанием подчеркнуть многозначительность слагающихся обстоятельств, замечает от себя, что никогда до сих пор Раскольников не входил в распивочные. Итак, не привычка привела его сюда, не то, что принято называть на обще­принятом языке «подсознанием», но первородная внерас- судочная воля, все еще ищущая, несмотря на преступные замыслы, духовной помощи. Его сердце искало опоры в том, кто благодаря своей порочности смирился перед Бо­гом.

Достоевский творил и призывал нас к сотворчеству. Он доверял внимательному читателю и потому многого не договаривал, роняя мысли на лету, в неустанной спешке, сохраняя тем самым в целости художественную ткань своих романов-мистерий. Из всех его творений явствует, что люди живут и влекутся друг к другу, как сталь к магниту. И уж если приводить такое избитое сравнение, то лишь с целью подчеркнуть, что по составу своему живые души сложнее стали и магнита, и их взаимопритягаемость движима за­конами высшего пневматологического, но, ни в коем слу­чае, не психологического порядка. Законы эти необъяснимы, но постижимы чувством взаимной любви, исцеляющей Ада­ма, раздробленного низким рассудком. Нет никакого чело­вечества, есть раздробленный грехом Адам, и все мы — его рассеянные частицы. Воссоединившись в любви, мы восста­новили бы Адама — обладателя сверхрационального созна­ния. Вселенная трехпланна, и каждый из нас входит в эту