Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Я уже говорил, что нет в творениях Достоевского вто­ростепенных персонажей. Где всё воистину дышит, раскры­вая свою духовную сущность, там все одинаково важно, там средоточие повсюду, окружность нигде. Достоевскому, в силу основного замысла, нужно было поставить в центр своего повествования Раскольникова и тем обязать нас исхо­дить от этого символа, прослеживая нити, связующие его со всеми остальными мыслями-героями, живущими и дейст­вующими в романе-мистерии. Но мог бы Достоевский, рас­положив свой замысел на иной лад, пойти, скажем, хотя бы от Коха или Миколки-маляра и придти неминуемо к Раскольникову.

Если Кох роковым образом столкнулся с убийцей ро­стовщицы в качестве проводника ее мстительных намере­ний, то еще мистически глубже и бытийственней появление Миколки на путях Раскольникова, убившего безответную Лизавету. Миколка — это прежде всего мужественное пре­ломление того, что руководило всеми поступками бессозна­тельной Лизаветы, женственно пассивно воспринявшей и воплотившей в жизни идею самоотдачи и самопожертвова­ния. Эта идея, мужественно преломленная человеком, тот­час включает в себя высшее духовное сознание круговой поруки вины: «всяк за всех виноват». А когда так, то, при­няв на себя чужую лишь по виду вину, я порву порочный круг и приобщусь непосредственно к искуплению мирового зла. Именно так чувствовал и думал Миколка, и потому, если Соня Мармеладова — крестовая сестра злодейски умер­щвленной Лизаветы, то Миколка — названный брат умучен­ной праведницы, узревшей Бога. Это при ее невидимом со­действии обронил Раскольников футляр с серьгами, кото­рый и подберет Миколка, действенно включаясь тем самым в развитие жизненной мистерии, в религиозный процесс бытия.

Миколка, подобно Соне, проводник спасительных из­лучений, направленных к Раскольникову от мученически по­гибшей Лизаветы. Миколка всем сердцем, всею душою хо­чет угодить Богу. Имена даются не случайно, и он при кре­щении назван именем святого Угодника, особенно чтимого русским народом. Но Достоевский никогда не мыслил пря­молинейно, и нет в его творчестве коротких замыканий. Его живая мысль, неизменно развиваемая до конца, вызывает к жизни свое противоположение. Он помнит, что человек еже­минутно может изменить своему святому. Оттого у Микол- ки-красильщика есть антипод, такой же, как и он, деревен­ский парень — Миколка, пьяный и дикий, насмерть забиваю­щий несчастную лошадь. Поразительно по бездонной глубине положение, творимое Достоевским: Раскольникову, уже по­решившему в себе стать убийцей, снится именно этот анти­под Миколки-красилыцика — беспощадный Миколка, терза­ющий невинную тварь, божественную основу земного суще­ствования. Преступный Миколка связан с Раскольниковым круговой порукой греха. Они — родные братья по преступно­сти, и обоим им одинаково противопоставлен не всуе несу­щий свое имя красильщик, жаждущий возложить на себя мировую вину и страдание.