Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Нет и не было и не будет счастливее нас поколения во всемирной истории. Мы участники созидания новой эпохи! Опомнились ли вы, враги, окружающие нас со всех сторон, что мы 20 лет тому назад были ничтожной букашкой, ползающей по господским полям, и этот ничтожный человек, которого душил капитализм, осознал себя как класс и потряс весь мир до основания седьмого ноября, 16 лет тому назад… Ничего нет выше, как быть членом, гражданином Советской страны и принадлежать к Ленинской, закаленной в боях коммунистической партии, руководимой в наши дни любимым вождем т. Сталиным, с которым мы вместе празднуем сегодня день великих побед технического прогресса. Если бы не Октябрьская революция, разве я так понимал бы жизнь, а разве мог бы променять личную жизнь на борьбу за общие цели? Нет! Тогда бы я был полуживотное, теперь я счастлив[126].

Евгения Руднева (родившаяся в 1920 году) высказывала ту же мысль в ее женском варианте. В ноябре 1937 года, когда полным ходом шла подготовка к выборам в Верховный Совет СССР, которым предстояло открыть дорогу в политическую жизнь молодому поколению граждан, родившихся уже при советской власти, она отмечала: «Я живу полнокровной жизнью. И как мне не любить моей Родины, которая дает мне такую счастливую жизнь? Ведь чем (именно чем, а не кем) была бы я, родившись до революции? Малограмотная девочка, быть может, уже невеста, собирающая летом помидоры, а зимой пекущая хлебы»[127]. Руднева утверждала, что женщины из низших слоев общества были еще более угнетены, чем мужчины; кроме обычного угнетения, они испытывали домашнее рабство. Поэтому освобождени женщин представляло собой максимально возможный прорыв в человеческом развитии: из недочеловеческого состояния — в ничем не ограниченную человечность.

Напротив, представители образованных слоев (включая «буржуазных» интеллигентов и стойких коммунистов) вынуждены были считаться с тем, что им приходилось наполнять новым содержанием свои вызывавшие сомнения у них самих личности, сформированные дореволюционной культурой. Они понимали самопреобразование как уничтожение в себе «старого человека» и воспитание «нового». В отличие от рабочих и крестьян, которых отягощало далекое от культуры прошлое, представители интеллигенции страдали от избытка культуры, которую было необходимо очистить от несоветских качеств. По словам поэта Иоганнеса Р. Бехера, ставшего коммунистом в 1920-е годы, прежде чем вступить в «сражающуюся пролетарскую армию», ему следовало «сжечь многое из того, чем он был обязан буржуазному происхождению… Долой восхваляемую и боготворимую „личность“. Долой искусственную внутреннюю и внешнюю рисовку, ее гипертрофированность и парадоксальность, все капризные и изменчивые позы, характерные для „личности“». Уничижительно говоря о «личности», Бехер и другие имели в виду признаки, характерные для «старой» интеллигенции: индивидуализм, нарциссизм, пассивность, мягкость и неспособность к борьбе, короче — «буржуазность»[128].

Борьба со своей буржуазной сущностью была ведущей темой дневника писателя Юрия Слезкина; по сути, именно эта борьба и подтолкнула его к ведению дневника. На первых его страницах 46-летний Слезкин подводил итоги трех десятилетий своей литературной деятельности. Последнее десятилетие было особенно «неровным и путаным»: он ничего существенного не написал и не мог напечатать из-за своего «буржуазного» происхождения. Это десятилетие было ознаменовано «болезненностью перестройки» и безуспешными попытками найти себя. В настоящем и будущем он был, однако, более уверен: «Передо мною последнее и вместе первое серьезное препятствие — совлечь с себя прошлое, осознать себя в настоящем, преодолеть инерцию своего класса. Сизифов труд, но разве то, что преодолевает сейчас наша страна, не стоит ей таких же усилий. Итак, новая моя — четвертая десятилетка… Пусть этот дневник будет моим свидетелем, моим укорителем и раскачкой в часы творческой усталости». Слезкин соединял профессиональный замысел выработки нового литературного стиля с собственным стремлением преодолеть буржуазное прошлое. Приверженный эстетике реализма, уходящей корнями в середину XIX века, он считал, что для того, чтобы написанное им было оправданно и достоверно, он сам должен оказаться в центре общественных преобразований, охвативших всю советскую страну. Одной из причин отсутствия в его прежнем литературном творчестве содержания и смысла было, по его мнению, то, что ему не удалось включиться в борьбу с «человеком прошлого» внутри себя, а потому он, в сущности, остался буржуа[129].