Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Для описания структуры своего Я и механизмов самопреобразования, в которые они были включены, авторы дневников использовали ряд связанных между собой дихотомий. Речь идет о бинарных оппозициях души и тела, «воли» и «сердца» авторов дневников, или их «идеологии» и «психологии». Шахтер Владимир Молодцов так описывал последнюю из этих оппозиций: «Интересно, как в несоответствии находятся психология и идеология. По идеологии я сам себя мобилизовал на ликвидацию прорыва и активно работаю, а психология тянет еще меня домой, в родную среду. Об этом говорят участившиеся за последние два дня сны, в которых я вижу мать. Но идеология поднимет психологию, это должно произойти»[114]. Слово «психология» в дневниках раннесоветского периода неизменно имело отрицательный оттенок. Имелась в виду низменная, хаотичная и опасная сила, действующая в мрачных тайниках души и тела, сила, существование которой порой признавали у себя авторы дневников. Напротив, идеология приобреталась путем сознательной борьбы с психологией. На личностном уровне она представляла собой результат постижения субъектом законов общественно-исторического развития; на институциональном уровне на постижение этих законов — и, следовательно, на формулировку идеологии — претендовала Коммунистическая партия.

Степан Подлубный, сын кулака, которого мучил «вопрос о [своей] психологии», предполагал, что унаследовал от отца врожденную кулацкую психологию и не сможет избавиться от нее. Вера Инбер, происходившая из некоммунистической интеллигенции, намекала на «мелкобуржуазную стихию» в своей душе, грозившую поглотить ее недавно приобретенное рациональное мировоззрение. Психологией можно было эффективно овладеть только совместными усилиями разума и воли. Две эти силы организовывали психофизический аппарат человека. Как только они делали психологию «прозрачной» и рациональной, она переставала быть психологией, возвышаясь до уровня чистой идеологии[115].

Из-за антисоветских коннотаций этого понятия авторы дневников охотнее признавали действие «психологии» у других, чем у себя. После разговора с другим рабочим, крестьянином по происхождению, который признался, что работа шахтера привлекла его высоким заработком, Молодцов возмущенно замечал по поводу «крестьянской психологии» этого человека: «Видит только свое и только в себя верит». Вера Павлова, прочитав в газете о самоубийстве шведского «спичечного короля» Ивара Крюгера, размышляла о «психологии современной буржуазии», свидетельствующей о «происходящем сейчас за границей кризисе, и материальном, и психологическом». В ее рассуждениях выстраивалась логическая последовательность «психология» — духовный распад — самоубийство[116].