Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Полежаев представлялся ей «флегматичным и неподвижным, без огня, без жизненной хватки, [он] скорей отступит, чем вступит в борьбу». Хуже того, он не умел руководить учащимися и жаловался на учительские обязанности, которые считал «источником заработка — и только». Все в нем, как в личной, так и в профессиональной жизни, было глубоко реакционным. «Отношение к современности, существующему — отрицательное и сугубо отрицательное». Представляя Полежаева воплощенным старым интеллигентом, Павлова могла изолировать остатки отживших интеллигентских ценностей в самой себе, с тем чтобы впоследствии расстаться с ними. Напротив, Дулькейт воплощал в себе новую личность, стать каковой Павлова стремилась. Он представлялся ей «энергичным, горячим, вспыльчивым» и поглощенным работой. Павлова завершала свою оценку Дулькейта в испытанном марксистском стиле, переходя от его личных достоинств к их общественному смыслу: «Дулькейт новее, жизненнее и в общественно-политическом отношении… Он по сути современен, входит в жизнь, отдает силы этой жизни, интересуется ею». Сравнивая двух мужчин — их профессиональные качества, трудовую этику, условия быта и даже музыкальные способности, — Павлова отказывалась сопоставлять их физические черты, считая это не просто неважным, но пошлым. Акцент на духовных особенностях их личностей показывал, что она понимает субъективность при советском строе в первую очередь как качество сознания, внутреннюю направленность[133].

Несмотря на колебания между поклонниками, ее конечный выбор был предопределен. Она сама признала несколько месяцев спустя, что «борьба старого и нового окончилась победой нового, потому что новое — это сама жизнь». Но из ее дневника становилось ясным и то, что оба они служили материалом для диалектического проекта, не ограничивавшегося ни одним из них. Главный акцент в ее дневниковых размышлениях делался не на этих мужчинах самих по себе, а на диалектике ее собственного плана самопреобразования. Одно из многих сопоставлений поклонников завершалось замечанием о «невольном взлете желания глубже анализировать, а значит, и писать». Выявив диалектические основания своего отношения к Полежаеву и Дулькейту, больше в дневнике она о них не упоминала. Три года спустя, в 1935 году, она вышла замуж за профессора-медика[134].